Смотреть фотографии

Когда началась война, 25 июня, мой отец ехал на поезде. Как только поезд отошёл от Тосно, в это время произошла бомбардировка. Но их привезли в больницу, где в настоящее время находится памятник, а позже их перевезли в Саблино. Было много раненых, которых возили и возили на машинах. Когда началась бомбёжка, мой отец выскочил из вагона и побежал в лес, там его ранило в живот. Далеко забежал, его не сразу нашли. Если бы он остался в вагоне, он бы жив остался. Осталось только два целых вагона, все остальные горели. На второй день, 26 числа, мы привезли его домой, а здесь - бомбёжка. Ну и сделали гроб, оставили его дома на полу и ушли. До этого дня три мы ходили за линию. Там мы вырыли яму и спали в ней, потому что в доме боялись ночевать. Ночью слышим: мотоциклы гудят. Идут они. Сначала шла партия мотоциклов.. Соседские мальчишки пошли проверять. Сначала на разведку. Там уже были немцы. Мы пошли домой Пришли в дом. В комнату дверь у нас стеклянная, дом когда-то был такой крепкий. Гроб остался нетронутым, стулья поставлены, чтобы не заходили, забрали только граммофон и пластинки. И 27-го числа мы уже похоронили отца.

У вот у меня остались два брата и мама. Ну, мальчишки, конечно, сразу принесли из открывшихся магазинов отрубей и жмых. Не помню, ела ли что вкуснее лепёшек из отрубей. Мы не голодали. Мама у меня шила. Солдаты сначала заняли полдома, а потом и весь наш дом . Солдаты захотели , видно, генералами быть - решили галифе себе шить. Приносили маме. Мама штаны наставляла - галифе делала, ну кто хлеба принесёт.

Комната у нас была большая, здесь было и почтовое отделение, и кормились солдаты тут же. Сначала солдаты по привычке ели из котелков, но мама дала им тарелки, другую посуду. Так у нас и была еда. Потом стали искать работу. Работать было негде, поэтому устраивались санитарками в госпиталь, который открыли в начале войны. Гошки выносить. Там я работала. А потом бомба упала на госпиталь, где сейчас находится гостиница на берегу реки, а когда-то красная школа.

Там, где сегодня типография, тоже был отделение госпиталя. На месте бывшей церкви, Дома культуры, возможно, тоже находился госпиталь. Но точно не знаю, так как вопросы опасались задавать, что да где. Даже смотреть опасались по сторонам. Однажды я шла по дороге и чуть не наткнулась на повешенных русских.

Вы знаете, опаснее было разговаривать с нашими русскими парнями, чем с немцами. Это страшнее было. Потому что сдавали.

Даже с немцами безопаснее. Со школы мы немецкий знали. Поначалу с немцами разговаривали со словарями, позже так привыкли. Иногда девчонки даже спорили с немецкими солдатами, там же тоже люди были. А с русскими знакомились, открывались им, рассказывали, где живут, а парни: «А давай я тебе книжечку принесу, а где ты живешь?». Девчонки открывались - ведь свой парень! А потом, кто ловился , потом и пропадали – те их предавали.

По соседству у дяди Володи Гагарина сделали больничку для русских. А рядом жила моя лучшая подруга, к тому времени она уже уехала. Мать ходила туда всё время. В той больнице работала медсестрой девочка Тоня. Однажды она говорит: «Скоро наши придут, вот этим подстилкам немецким плохо будет». На второй день Тони нет. Оказывается, где-то у нас здесь лагерь проволокой был огорожен , Тоня была уже в нем.

Когда нас вывезли, здесь остались железнодорожники. У них было казарменное жильё. Если они работали за решёткой, не имели права домой идти.

Некоторые военнопленные жили свободно. Иногда мне приходилось сталкиваться с нашими военнопленными. В Резани, перед магазином, находился мой родительский дом. Приходили ребята, которые собирались бежать. Какая-то группа организовалась .

У меня стали просить найти хоть какую-то карту. А какую карту? У нас были только карты из учебников. Соседи стали собирать им сухари, искать карты. Набрали им довольно прилично с собой. И должны были они уже уехать. Утром, я встаю и говорю маме, «Мама, мне приснился сон, что наших ребят забрали и сидят они в огороде и немцы с ними». С одним парнем я была хорошо знакома, видимо, он организовывал побег И вот мне снится, что я иду с батонами (они стоили тогда по 1,45 рубля), и немцы их все отобрали для себя. А мой этот знакомый Вася говорит из-за спины: «Катя, не беспокойся! Мне самый большой батон достался».

Я ушла на работу, а по возвращении мама сказала мне, что мой сон сбылся, у Васи нашли пулемёт. Мы больше о нём ничего не слышали. У меня был адрес одного из ребят. Я написала по адресу в деревню. Не знаю, что произошло, но парень не пришёл. В деревню писали очень много писем, спрашивали, что там. Все хотели про своего узнать.

Вильгельм Вильгельмович, наш школьный учитель, хорошо знал немецкий язык и был переводчиком у немцев. Потом я приезжала и встречалась с учителями, говорили, что плохо ему пришлось. Вывезли его.

У нас расстреляли 13 человек. Горел лесопильный завод, он находился у самой реки, за Американским мостом (дальше по реке Тосне, за железнодорожным мостом, мебельным комбинатом, в сторону Балашовки). Помню, немцы хватали на улице кого попало. Я даже знала человека, который выдавал людей, не считаясь, родня он или нет.

Я не знаю точно, но, возможно, это был дядя Коля Римский. Он поссорился с женщиной, своей далекой родней, тетей Маней. И вот немцы пришли к ним и забрали тётю Маню и отца для расстрела. А у них на квартире жил немец –офицер . Когда пленных уже построили, он узнал отца и его освободил. Только офицер ушёл, привели тётю Маню. В конце концов, отцу пришлось уносить труп.

Немцы были всякие. Люди есть люди. Была у нас в то время почта. Зима. Холодно. У нас кухня большая была, 30 метров. Нам оставили тёмный уголочек, в котором мы жили, всё остальное заняли немцы. Вот они приносили почту. Дверь откроет и уйдёт, не видит, будто все остальные для него пустое место. Мама стояла, как швейцар, – дверь каждым закрывала, чтобы мы не замёрзли.

Приезжал сюда сын врача Экарта, человечный доктор. Был у нас такой случай. Мы должны были обед разносить. Это наше дело. Во время обхода врача мы шли рядом и знали, кому что надо. И со мной была девочка, с которой мы вместе учились в институте. Она хорошо знала немецкий язык. Первый год она проучилась в институте иностранных языков, а немецким дополнительно занималась. Она говорит санитару, который нами командовал: «Этому нельзя это кушать!». Он сказал ей: «Не суйся не в своё дело! Я сам знаю». И она стала с ним спорить. Он дал ей пощечину, она бросила всё и убежала. Врачи жили в построенных бараках. Она прибежала и стала ждать врача. Дождалась и все рассказала. Врач ничего нам не ответил, конечно, а утром у нас уже был другой санитар.

Когда нас принимали на работу, такое условие ставили: если вы хотите брать еду домой, берите баланду, которую делали для рабочих : есть её было невозможно, так как там была мука какая-то заваренная или отруби. Или можно было есть в больнице еду, которую готовили для солдат. Мы, конечно, согласились есть в больнице. А санитары все разные, просили принести котелочки. В канистрах остаётся же больше, потому что много раненых, они не едят в тяжёлом состоянии. У них в основном каша была. Мы приносили её домой. Это была очень большая поддержка для нас.

Однажды наш шеф ездил в отпуск. Он приехал из отпуска и построил нас всех на огороженной площадке у бараков. Все санитарки были примерно моего возраста – 18-20лет. Построил и говорит: «Я не допущу, чтобы немецкие женщины питались хуже, чем русские бабы! И чтобы никто с собой ничего не брал».

А у нас был уже другой санитар, он к нам хорошо относился. Например, идёт и говорит: «Что-то ты бледно выглядишь, сделай бутерброд, чтобы поесть". Однажды мы сидели с ним в закутке, где он угощал нас бутербродами. И вдруг доктор идёт – мы чуть живые. А он прошёл, нас не заметив, потому ничего не сказал.

Разные были немцы. Люди в Тосно голодали, тяжело было выживать, но нам повезло, потому что мы работали. Потом мы взяли девочку. Народ-то совсем другой был! Ну я видела женщину, живущую с девочкой по соседству. Они так голодала, что девочка уже еду изо рта вырывала. Девочке трех лет не было. Были женщины, которые не терялись. Ей говорили: «Заведи немца, ребёнка спасёшь». Она: «Заведу» Потом: «Нет. Ой, нет, не могу». Так она и не смогла, потому пошла работать на дорогу (где-то там дорогу чинили). И ребёнка брала с собой. И вот как-то девочка эта выпала на дорогу, а офицерская машина как раз только отъехала и её сбила. Мать к ней бросилась, а девчонка лежит без сознания. Немцы остановились, забрали их, повезли домой. Мать не дожила, дорогою умерла. На второй день мама пошла к покойнице. А девочка до сих пор без памяти лежит – не раздетая, в ватнике. Врач сказал, что у неё голова ранена и еще какие-то повреждения. Если она доживёт до вечера, то будет жить. А так не знаю» А наших ребят, братьев, уже забрали в Германию. Мама предложила забрать девочку: "Давай схороним её, а то там ведь одни старые девы живут, не могли ребёнка даже раздеть". Ну мы её взяли, а она очнулась. Очнулась: «Пати». Что за пати? Лепёшка, оказывается. Так она наголодалась… Я кашу-то принесу, из горшка накладываю, а она уже кричит: «Тани пату, тани пату!» Нужно было хотя бы ложку ей оставить, она тогда спокойна была. А потом стали люди приходить. Какой-то мужчина, я никогда его не видела, принес концентрат каши. То хлеба принесёт кусочек маленький. Каждый что-то носил. У мамы был полный узел детского. Все это носили для сиротки. А мать ведь уже два раза обкрадывали, поэтому у неё уже ничего не было, только рваные остатки простыней. Мы где-то около красной школы жила сначала. Там тоже была бомбёжка. Кто пытался спрятаться, а кто занимался мародерством и обкрадывал дома.

Про тосненского старосту Каминского мне слышать не приходилось. Говорят, майор Краузе, комендант города Тосно, был жестоким человеком, но о нём я тоже ничего не знаю, потому что жила в Резани, общаться с ними мне не доводилось. Мы перебрались в Резань в 1926 году, когда мне было шесть лет. Надо мной смеялись. Папа какой-то пень разрубал – не получалось у него. А я его учила: «Ты вот скажи такое слово, как дяденьки, и сразу получится». Ну, матюг.

В детстве я играла в лапту на проспекте Ленина – машин не было. На лужайках хозяева не давали играть – вытаптывали же траву. Потому на дороге играли. В основном это были подростки и уже молодые мужчины, женатые тоже.

В 1937 году отобрали у нас участки, покосы так и остались на корню гнить, но ещё два года держали мы корову. Ночью отец ходил за линию, за железную дорогу, и накашивал там траву, а утром траву наматывал на грабли, на косу, и мы несли домой. Дома у нас лужайка была, там ее и сушили. Ну а потом уже сил не было.

На проспекте Ленина, где я жила, была щебёнка. Не было ни асфальта, ни электричества. В это время немцы, занимая районы, клали асфальт, но в этом районе не положили. Возле старой церкви, где стоял Дом культуры, лежат мои предки, умершие до 19-го года. Это кладбище было не освящённое, но после 19-го года стали здесь хоронить. Но сейчас там уже ничего не осталось…