Я -  Спирина (Королева, Кувакинская) Маргарита Ивановна.

Моя девичья фамилия -Кувакинская. Королева я по первому мужу, Спирина- по второму мужу.

Родилась я в Алатаре  Чувашской ССР .У нас в семье было четверо детей. У меня было два брата, один старше меня на 10 лет, другой младше на 2 года и сестра старше меня на пять лет. Наш отец работал кузнецом, а старший брат молотобойцем. Мама долго болела туберкулезом . Умерла она в 1932 году, мы все остались с папой и переехали в Ульяновскую область. Папа работал в колхозной мастерской по ремонту оборудования. Это была татарская деревня .

Мы жили в доме, который, видимо, был конфискован у какого -то богатого человека. Нам дали этот дом, потому что колхозу нужен был работник.

Дом был хороший, много комнат было в нем. Обыкновенная была деревня, между прочим, в той деревне была очень красивая церковь.

Мать умерла в 1932 году, когда мне было 5 лет. Папа нас всех забрал и повез в Алатарь, потому что там жили его родители и родители мамы. Но никто с нами не знался, мы никого не видели и не знали. Единственный человек,  которого мы знали  - это был мамин брат, который был священником, уважаемым человеком в том селе. Он к нам часто приезжал, покупал нам то ботинки какие - то, то платья. Он был единственным, кого мы знаем, остальных не знаем никого. Почему? А вот в чем дело.

Мать родилась в Сурске Алатарского района в очень богатой семье.. А папа работал у них на кухне еще мальчишкой, он ее там и присмотрел. Они полюбили друг друга и удрали из семьи, жили где- то сами по себе. Из-за этого самовольства родители от нее отказались. Она нарушила их волю, вышла замуж без их разрешения. И вот отец после смерти мамы воспитывал нас один. И вот смотрите,  я все время думаю, мужчина ведь, а  четверых всех поднял, никого не бросил.

Это случилось фактически до революции. Если папа был с 1900 года ,то мама  , не знаю, с какого.

Вот приехали мы в новый поселок и начали жить там. У нас не было  даже  постели, спали между печкой и стеной, там был такой промежуток, засыпанный песком. Вот на этом песке мы и спали с братом Эдиком. Старший брат работал с папой в кузнице, а сестра училась.  Она с 1921 года рождения, ей 11 лет исполнилось, когда мамы не стало, и она училась. А мы вдвоем   с братом болтались. У нас не было ни одежды, ни обуви. А как только снег начинал таять, то мы с братом могли хотя бы от дома к дому бегать босиком.

Как отцу платили в колхозе? Плохо, мало. Пять кг муки давали на месяц. На каждого человека по 1 кг, а нас ведь пять человек было. В то время хозяйка выпекала хлеба  и раздавала тем,  кто работал на предприятии. Вот принесет  отец этот хлеб, ничего же другого не готовили, и мы вдвоем с братом  его  съедим, пока остальные на работе, когда остальные придут с работы, им и поесть  нечего. Как они выжили, я не знаю. Так вы, знаете,  что папа делал? Помните,  головки сахара большие были, так вот папа купит такую головку сахара, расколет нам ее на мелкие кусочки, и вот это ели.

А картошки, огорода у нас не было.  Кто будет этим огородом заниматься? Папа работал. Понимаете, в колхозе во время посевной он день и ночь работал . Не до огорода ему было.

Были брошенные совсем, ну вот как- то выжили. А потом папа женился, нашел такую женщину.

Если в 1932 году мы уехали, то папа перед войной женился. Такая хорошая женщина ему встретилась, она воспитывалась в сельской семье, в которой все сами делали. Сажали овощи и меняли на мясо, на картошку и т.д. Невестка там шила чего - то, отец мачехи шил шубы,   средняя семья такая была. Наш папа был больной, он в детстве упал и яичком одним стукнулся, и оно было большое такое и приходилось его подвязывать. И не мог он выполнять тяжелую работу. Потом старшего брата Виктора отправил учиться в ФЗУ.  Он к тому времени уже с папой работал и  помогал ему, а папа его учил. Потом уехал брат  в Куйбышев от нас и там обосновался, женился, и мы его не видели много лет.

Появилась в семье женщина, и у нас получилась настоящая  семья. А потом у нас родилась  девочка. Мачеха  сама все делала, огород обрабатывала сама. Когда её отдавали замуж, то в приданое  ей дали телочку, овечек, поэтому у нас было свое молоко, шерсть. Она сама пряла, сама вязала и сама шила. Она, видимо, было старая дева, вовремя не вышла замуж.

Когда папа женился на моей родной  маме, то она делать   ничего не умела. Она же жила в зажиточной семье, по папиным рассказам, она не умела ничего делать, и он нанял няньку, а она жила в 5 км от нас.  Когда умерла мама, то нянька эта нас воспитывала, постоянно с нами возилась. А папа,  наверное,  после революции работал машинистом. Потом он работал в кузне, здесь в мастерской, а начинал работать на поезде машинистом.

Так вот, по совету этой няни, отец и женился. Это именно она посоветовала ему эту женщину. Я все время думаю: как она решилась выйти замуж за вдовца с четырьмя детьми. Я хорошо помню, когда она к нам пришла.

Помню, у нас в углу стояла бочка на 300 литров, где папины инструменты  были намочены,  а мы спали рядом. Так первое что она сделала, когда она пришла: натопила  печку и нас всех вымыла, а потом и говорит:«Ребятишки, я когда посмотрела на вас, то подумала, какие загорелые! А вы отмылись и  такие стали чистые- то!» Никогда не забуду этого.  Что мне было - лет семь, а может быть, и меньше! Звали эту чудесную женщину– Агриппина Павловна . Если папа был с 1900 года, то мачеха с 1901 года. Умерла она на 92 году жизни, она здесь и похоронена. Я ее сюда привезла,  она у меня восемь лет жила. А у родной дочери в Колпино не жила. И папа ей говорил: «Груша,  только у Маргаритки оставайся жить!»

Она умела все: когда корова у нас была, то косила траву сама, содержала скотину, огород. Папа не мог ничего делать - ему было нельзя. Все делала мачеха. И я все время думала,  сколько же в ней терпения было , когда она замуж выходила. Ее брат собирал ее замуж  как положено, приданое у нее было, она приехала с сундуком, и стала перешивать свои вещи на нас. Ей  дали машинку и скотину.

Нас научить было трудно, потому что мы были вольные птицы. Я думаю,  она с нами помучилась.

Старшая сестра-  это другой человек совсем. Она закончила семь классов, в Ульяновске училась на зоотехника и уехала на Алтай, и там умерла, там у нее семья осталась. А брат женился в Куйбышеве. Мы ее доводили, беднягу. Воровали конфеты. А пила она чай только с конфетами, а мы их воровали. А что, мы же ничего не видели - то и вкусного не едали.

Когда я пошла в школу, она сшила мне платье с белым воротничком. Когда я пошла в школу, у нас были одни валенки на троих зимой. И было так:  один приходил - валенки  снимает, а другой одевает и идет в школу. Ну,  плохо жили, что говорить. Училась  я на круглые пятерки, но хулиганка была страшная. Вот, например, учительница встанет к печке, и я встаю с ней рядом. Она спрашивает «Маргарита, ты чего?» А я ей говорю: «А что,  вам тепло,  а я что, должна мерзнуть!?» А она была вынуждена встретить папу и сказать, ну делайте что- нибудь с ней, не слушается совсем. Ну, мне тогда влетело, конечно.

В классе нас было  25 человек. Ну, там поселение - то было маленькое. А потом, мы- то даже и не знали, что  у нас в поселке был морской арсенал. Мы не знали, что он  существовал. У нас был химзавод до войны, было две танковых, две летных школы и две школы связи. Вот говорят,  что к войне мы не были готовы. Неправда,  вот посмотрите, мы даже не знали, что есть такие школы.

Я закончила семь классов в 1941 году. Ходила на хор в школе, и  мы должны были ехать в Куйбышев на смотр, раньше же были смотры художественной самодеятельности. Я  даже как-то за выступление получила платок, так как я пела хорошо.  

Ну, вот закончились занятия в  школе, и надо было ехать на смотр, но ничего не получилось, так как   началась война.

Слышим вдруг крик на улице непонятный. Приемников ни у кого не было, а были просто тарелки. И вдруг папа прибегает: «Вставайте, быстрее,  война». Слезы, крик, какой тут разговор может быть. И у меня встал вопрос, куда идти после семи классов. Я пошла в медицинский техникум. Вот вы, знаете, мы были бедные, были брошенные, но брат убежал на фронт в самом начале войны. Я решила, что закончу медицинский и тоже пойду на фронт.  Представляете себе, вот такие мы были.

А отца нашего не забрали. Он же работал в колхозе, хлеб нужен был фронту. Было тогда строго, Если он не выполнят что-то, то сразу под суд отправляли.

Так, с папой, помню, была такая история. У него запчастей не хватало, он день и ночь работал в мастерской, все старье, все ломается, а посевная идет. Они не успевают посеять, и отца решили судить за то, что он сорвал посевную.

Мой отец   ко мне: «Маргаритка, садись, будем писать!» Что писала, не скажу, сейчас уже не помню. Ну, все - таки я ему помогла. Поехали мы с ним на суд.

Что я говорила, не знаю, но ему ничего не присудили.  Действительно, запчастей нет, в колхозе нечего нет. На Поволжье никогда не было работы, кроме сельского хозяйства, и поэтому было плохо с работой. Только в войну построили промышленные предприятия. И люди там работали.

Ну, все-таки я пошла учиться, у меня хорошо получалось. В первый раз, когда я пошла в морг,   со мной приключилось такое, что я не могла ни есть, ни спать. Тот воздух неприятный, который стоит там в морге почему- то так на меня подействовал, что я больше не смогла туда ходить,  где -то внутри он у меня стоял. Я поняла, что не могу больше учиться и ушла из училища. Это был 1943 год. Я ушла и поступила работать в морской арсенал, 16 лет мне было. Сначала была формулярщицей, потом мастером цеха.

Я вела формуляры всего боезапаса. Пишешь, какая партия, какое название, калибр. Шли ремонты, малый ремонт, средний ремонт, большой ремонт. Склады были громадные,  у нас был снарядный цех. Я работала на них.

Был такой случай. Мы на территории, не в цехе, разложили по дороге ящики со снарядами, мы делали окончательное снаряжение, и тут тоже стояли вагоны. Мы готовили снаряжение. Думаю, что все это должно было пойти под Прохоровку, под Москву.  К нам пригнали солдат с Западной Украины, молодых, красивых целую роту. И можете себе представить, они отказались эти тяжелые снаряды грузить. Сказали: «Мы не собираемся вам помогать!»

А мы девчонки, нам   по 18 лет всем. А парни те красивые, здоровые хохлы: «Нет и все!» Западники.

Вызвали вторую  роту русских солдат. И под дулами автоматов заставили грузить.  Их там по два снаряда в ящике, а 130 снаряд по 65 кг и гильза килограмм получалось- ящик по 150кг.  . Вставали двое и несли на двоих один ящик. Как они по трапу шли, никогда не забуду.

На заводе были разные территории: производственная и хозяйственная. На хозяйственную можешь попасть, а на производственную территорию - нет. Вооружение,  представляете себе. У нас были от 20 мм мин до 305 мм снарядов. И гранаты РПГ -40 и Катюши РС -13. Это большие, минометные.

В моей бригаде, в цеху было 50 человек, и все были молодые по 17-18 лет. Взрослых не было. Кроме офицеров, начальника цеха и пиротехника.

К нам привозили в войну германские трехдюймовые и американские пятидюймовые снаряды. И к нам гильзы еще поступали. Ведь  у снаряда  есть еще гильзы с порохом. И был цех по ремонту гильз. А мы делали ремонт , подготавливали и отправляли на фронт.

Я там работала с 16 лет по 1947 год. В 1945 году кончилась война, а мы еще воевали с Японией. Так мы и туда посылали наши снаряды. Режим  был строгий. Работал первый отдел. Было две проходные. Первая проходная на хозяйственную зону, а потом идешь на производственную. И там, и там смотрят пропуск. Все, что несешь, обыскивают, спички с собой носить нельзя, папиросы нельзя.

В столовой нас хорошо кормили, нам давали по 1 кг хлеба на каждый день. Рабочая была карточка, ну мы и работали. Давали нам лошадиные котлеты, привозили суп какой – то. Даже не разрешали продукты приносить через производственную проходную, кто знает, что ты понесешь туда. Режимное предприятие, какой разговор может быть.

У нас был мастер с завода имени Калинина  из Ленинграда. Он был к нам эвакуированный. Такой интересный дядька, культурный. У него была такая бутылочка пол -литровая, там у него был спирт, потому что все работали со спиртом.

Детали,  прежде чем их покрасить, мы промывали чистым спиртом. И трафареты,  которые наносят на снаряд, красят лаком, и его тоже разбавляют чистым спиртом. И вот бутылочка у него была, а мы, девчонки, взяли у него эту бутылочку. Он пошел пить воду, а мы у него утащили из кармана бутылочку и вылили спирт, не помню уж куда. Не понимали,  что его  можно выпить и вместо спирта туда налили воды туда.  А не сообразили, что он потом будет спиртом этим лак разбавлять, а  лак -то не разойдется. И вдруг вижу: он идет ко мне.

-Маргарита, иди сюда!

-А что случилось?

- Это кто сделал?

-  Я не знаю.

- Так вот завтра идешь чистить туалет, а туалет на улице, поняла.

-  Так это не я!

- Мне все равно, завтра идешь чистить туалет.

Пошла чистить. Я хулиганка была, и он решил, что это дело моих рук. Он сразу понял, кто мог это придумать. Сразу же… Что ж, дети еще были. Хотелось же похулиганить…

Бывало, начальник наш смотрит в окно и говорит: «Господи, дети, дети ведь. И эти дети снабжают целые армии снарядами!»

А потом ездили в колхоз, и мало того, у нас еще был хор.

При части был хор и танцевальный ансамбль, и мы ездили в Ульяновск провожать солдат на фронт. Какие части уходили на фронт, а мы их провождали с концертами. Помню, школу связи провожали, летную провожали. Вечером  мы выступаем. А у солдат ужин, им поставят стол в красном уголке, накроют скатертью. И там лежат половинки хлеба, и каждый солдат несет для нас сахара кусочек и кладет под эту простынь, потому что через Волгу переехать домой мы не могли. Там  в 10 часов по военному времени, мост закрывался, и мы не могли домой вернуться, ночевали у солдат . И вот на ночь мы ели эти кусочки. Но холодно было, хотя там топили дровами. А утром на работу.

. Бомбежек не помню в войну. Всего- навсего два раза долетели самолеты до Ульяновска: мост хотели разбомбить. Два раза была тревога. Больше не было- не допустили их. Москва ведь это где , 1000 км до нас. Расстояние большое. Мы фронт здорово снабжали.

А я еще секретарем комсомольской организации  была.

А мой брат, которому было всего 14 лет, работали на раскупорке. Вот приходят на ремонт какие- то снаряды. Он раскупоривает их и перевозит на стеллажи, и на стеллажах уже начинается ремонт. Их  или чистят, или ремонтируют,   или заменяют. Вот этим занимались. Был малый, средний ремонт- небольшой. Гильза - отдельно, снаряд - отдельно. В гильзе порох. Вот, например, в РС – 13 было семиканальный порошины, реактивное вещество. И был 130 мм снаряд. А он заходил в гильзу.

Как в стакан.  А на дне гильзы был капсюль, при помощи которого начиналась химическая цепочка. Сначала в гильзе загорался порох и силой этой выталкивался из орудия, в орудии были нарезки и лон получал вращательное положение. И на каждом снаряде есть бал: знак плюс, минус, два плюса.

Люди, которые заряжали снаряды, смотрели на балл знак и устанавливали такой - то балл.. И идет уже на специальное расстояние и начинает гореть, а горели они по- страшному.

У «Катюша» был  такой порох кошмарный. Он горел и шипел. И такой огонь, если только это вещество попадет на руки, все, его ничем не смоешь. Вот тратил, его можно спиртом смыть, а порох спиртом не сотрешь. Он проходил внутрь и заражал организм. У меня же было пять операций, опухоль горла, по- женски, рак прямой кишки – все от этой работы. Понимаете,  мы с детства с самого заражены этим были, нас, тех, кто там работал, уже никого нет. Все умерли уже. Реактивное было это вещество. Специально в войну было разработано. Это новое вооружение было страшное.

С фронта приходили снаряды,   которые не взорвались, и мы сжигали  порох.

Если его привезли, его же держать нельзя, нужно расформировать. Гильзу отдельно, снаряд отдельно. Порох сжигали. Это делал гильзовый цех

И была 1 группа опасности, недаром работники этого цеха с 45 лет шли на пенсию.

А мы следили за снарядами, что с хранилищ нам привозили. В хранилищах были солдаты или люди, которые отвечали за это дело.

А у нас была такая красная горка, на ней  сжигали  снаряды, которые  не разрывались. А те, которые были залиты тротилом, их выплавляли.

У немцев, например,  внутри снаряда все лаком было покрыто, и картонный футляр был. В этот футляр они закладывают тротил, который у нас заливали. А у них картон убираешь,  и это вещество снова можно использовать.

А в наших приходилось выплавлять в котлах с водой до определенной температуры. А потом снова собирали эти снаряды. Это делал уже другой цех, там ведь из цеха в цех никто не ходил. Работали все только на своем месте.

Помню,  как война закончилась. Вот так же стоял крик … Все собрались , опять из репродуктора слышим, что конец войне. Но мы- то знали, что дальше будем работать, потому что война с Японией, еще не кончилась.

А вот туда везли, по- моему, азербайджанцев, или кого-то  нерусской нации, потому что   они по -русски не говорили. Через нашу станцию эшелоны шли. В то время было большое движение, а военные составы ставили на запасной путь. И они стояли,  пока не будет дыра в расписании поездов, чтобы их пропустить. Так они выбегали из вагонов, бегали по домам, воровали ведра, замки; я вам честно говорю.

Часто они бегут,  просят поесть чего - нибудь. Ну как не дашь, солдаты же. А они еще тебя и обворуют. Так ,как только эшелон останавливается,  все бабы дома на замки и уходят, потому что обязательно утащат. Вот что за люди были, не знаю.

А после войны  началась послевоенная жизнь, а мы еще отправляли туда снаряды.

Брат вернулся с войны.  Он в Венгрии служил. Рассказывал, что люди там были неплохо настроены против нас. Говорил, что там народ хороший

А после войны мы ездили по госпиталям с концертами от работы и в Ульяновск.

Был такой рабочий поезд. Доезжали до Ульяновска, и 900 ступенек вверх надо было подняться, вот как высоко было. Самое страшное впечатление у меня осталось от  раненых челюстных и черепных. Это такой страх. У них  рот вот тут. Я никогда не забуду. Во- первых, когда мы приехали, начальник госпиталя нас собрал и сказал: «Девочки, у нас такой контингент, так что ведите себя прилично!»

Вот представьте себе,  такой изуродованный дотрагивается до тебя,  а мы- то девчонки совсем. Аж прямо и не хочешь,  а вся вздрогнешь. А они молодежь,  им же хочется тоже жить. И тут девчонки молодые приехали. Ну, страшно было.

Тот госпиталь черепно - челюстной был для пехоты. Вот сидит солдатик,  у него рук нет. Он сидит и топает, это он так  хлопает ногами. Или были такие, что всего одна рука. Там в госпитале все окна были замазаны,  чтобы они отражение свое не видели. Нам все запретили:  никаких разговоров, никаких зеркал. Начальник сразу же сказал «Девочки, у нас ничего нельзя!».

А вы знаете, вот мне никогда не везло, что интересно. Я была руководителем этого ансамбля, все девчонки разойдутся после концерта, а мне нельзя. Кому мало, то они просили еще спеть, зачем приехали сюда тогда. И я сижу с ними с этими ранеными, не могу никуда уйти. Сидели с ними, песни пели, танцевали, кто мог двигаться. Они рассказывали,  как на фронте воевали, а  мы рассказывали, как здесь живем.

Мы ездили с концертами каждый день. То на фронт отправляли снаряды, то в госпиталь концерты давать ездили. Раненым тоже хочется песен послушать, скучно же. Я, бывало, иду в Ульяновске , по лестнице поднимаюсь, а рядом - госпиталь военно- морского флота. И хотя он был загорожен,  стена была, но они знали,  когда я пойду,  знали, когда поезд наш приезжает. Они садились на стенку и кричали: «Маргарита!!!»

Хорошо было. Как -то вертелась все время.

Мачеха хорошо жили  с отцом. Папа - тоже умница. Хотя он всего три класса закончил, а я в седьмом училась, так  он мне задачки решал.

В юности он из семьи ушел,   совсем мальчишкой из семьи ушел и устроился на работу  на кухню. Я думаю, не поляки ли они.  Почему он не допустил до своей семьи нас. Мы же никого из его семьи не знаем. И потом меня интересует: такая странная фамилия - Кувакинские. И само по себе, это, конечно, мое мнение: у него было четверо детей, мать умерла, почему ему братья не помогли. Но никто не помог. Что это за семья? Только брат матери, дядя Ваня, священник  приезжал.  

А потом ведь дядю нашего все - таки на Север выслали. Репрессировали.  После войны уже. Павлов Иван Алексеевич его звали. Он служил в Симбирской церкви, в Ульяновске. Всей симбирской областью он был владыкой. Вот икона у меня есть,  это он мне ее подарил, сейчас покажу. Она была в золотой оправе, вот сеточка, из золота вся. И когда мама умерла, отец женился, и мачеха сдала все золото – жилось – то им трудно тогда.

И потом он меня очень любил, почему -  не знаю. Старшая сестра мне говорила, что когда я родилась, он сказал: «А вот эта будет игуменьей в церкви!» Почему он так решил, не знаю. Игуменьей не стала, но крест ношу всю жизнь, и дети мои носят. И я молюсь.

Он, помню, купил мне платье, дарит мне его и говорит: «Поцелуй мне руку!» А я говорю:  «И платья мне не надо, и руку целовать не буду!» Вот такая была.

Я коммунист с 1962 года, до сих пор я из партии не вышла.

Как я замуж вышла.

Он был санинструктором в части, где я работала. 34 236 воинская часть или морской арсенал. Он там служил, очень красивым был мужчиной . Тамарка,  моя дочь,   очень похожа на него.

Я хулиганка была страшная,  он меня боялся. Нас было семь человек девчонок, группа оторвышей была. Нас парни боялись. А он деревенский парень был. Как мы познакомились? Во- первых, они приходил к нам в цех и готовую продукцию у нас отгружали. И они служили по охране арсенала, а приходили, помогали выгружать продукцию. Раз они пришли, и вот приглянулся он мне, понравился.

Но он сначала побоялся ко мне подойти. А мы же ходили на репетиции,  раз в хоре я была. Ну и он меня подкараулил разочек и говорит: «Можно с вами поговорить?».

-Можно!
-Можно в увольнение я приду к вам.

-  Не знаю, у меня такие строгие родители. Папа может выгнать, я боюсь!

- Ну, давайте договоримся,  в какое время вы выйдите ко мне на улицу.  

Раз пришел, два пришел …

На улице мы стояли.   А потом влюбился и ревновал по -страшному. Чего так, не знаю. А я такая всю жизнь: меня все любят и никто не любит. Вы можете меня понять. Вот бывает такое в жизни, вот все любят и никого рядом нет.

Мы уехали в Эстонию, и я устроилась работать на железной дороге. А раньше не брали,  если эстонский не знаешь, а в буфет меня взяли, и я работала. У него там жила сестра, и мы поехали туда. А мачеха,  когда мы собирались,   сказала: « Он ревнивый,  будет хулиганить, приезжай домой немедленно».

Свадьба у нас хорошая была. Мы утащили пять литров спирта с завода. Девки  принесли две курицы из дома. Принесли к маме, мама отругала, а что делать, если уже принесли этих кур. Нас было девять человек ,и так сыграли мы нашу свадьбу.

В  17 лет я вышла за него, а он на 10 лет меня был старше. Он был умный, знал подход к девушке. Мы с ним прожили пять лет, потом Тамара родилась. Ну понимаете,  что получилось: он хотел сына , а у меня родилась дочь. И он ее не принял с самого начала. Не обижал ее, нет, но я же видела, что ребенок ему не по душе, и у нас пошел раздор. Это еще до Эстонии началось.

Ребенка, когда поехала в Эстонию, я оставила у мамы. Я думала: поеду,  первое время и жить- то негде. У его сестры семья была семь человек,  где там жить- то. Еще они и не очень пускали русских. Потом нашли мы квартиру. И что вы думаете, работаю я в том буфете, там еще вторая русская была, все хорошо. Премии даже давали, езжу на рынок, продаю, взяли вторую русскую, и та стала воровать. Я ей смену сдаю,  а она, когда мне передает, напишет одно, а я стану считать - не хватает. А муж  ездил на работу, сопровождал грузы на железной дороге. Я работала в ресторане 3 класса.  Рядом был медпункт. И была там у нас медсестра. Однажды я передала смену и ушла домой.

Вдруг сменщица бежит ко мне: «Маргарита, пойдем скорее!» Закрыла буфет и прибежала ко мне. Приводит меня  и говорит: «Зайди-ка в медпункт!». Я захожу,  открываю первую дверь,  никого нет, открываю вторую, а мой муж с медсестрой на диване и лежат. Представляете, я слова не могла сказать.

Что мне делать? Срочно шлю телеграмму: «Мама, высылай деньги, не вышлешь - повешусь. Бедная мачеха!  Ночью, в снег, в бурю шла 5 км вниз, на почту, чтобы деньги мне выслать. Утром выслала деньги. На билет-то нет денег. И я, пока он уехал сопровождать груз,  купила билет и села в поезд. Села, вдруг слышу: бежит по перрону и кричит: «Маргарита, Маргарита!» Меня трясло аж. Я его так боялась, он однажды меня избил и все забрал. Это в Эстонии,  где я никого не знаю, и пожаловаться некому. И знаете за что: пришли эстонцы – мужики. Была бригада какая-то железнодорожная. А они ведь как пьют, не как наши: взяли маленькие бутылочки спирта и пива, и по глоточку пьют и закусывают. И мне налили. Но я в то время вообще не пила коньяк, ну  вроде в благодарность. И ему об этом рассказали! Вы знаете,  он меня как избил. Все вещи у меня забрал.  Осталась кровать и все. А мы же квартиру- то снимаем.

А вещи  забрал и унес все к сестре. Что делать, и я уехала домой. И потом через год у женщины той ребенок от него родился. Но он приехал к нам. Но естественно, он мне не нужен, столько пережила.

Я там, в Эстонии, два года отработала. Директор был хороший человек, он очень хорошо ко мне относился, потому что учился в Ленинграде. Благодарностей у меня на работе было полно.

21 год мне исполнился. Ну, вот вернулась я  к маме,  устроилась опять на завод. В цех опять взяли. Сначала в гильзовом цехе, а потом опять поставили мастером, и так до 1947 года. В 1947 году у меня случился несчастный случай.

У меня была подруга, которая вырезала трафарет. Трафарет  - это  бумага промасленная, она высыхает, и  на ней  вырезают цифры. А потом наносят  краску на снаряды через этот трафарет. Она вырезала трафарет.  А у меня был снаряд 85 мм пятого разряда, ржавый весь, ничего уже там в нем нет, валялся долго очень. Я ей говорю: «Давай его закопаем!» А у нее был парень, который работал в Первом отделе. Он просто от части до первого отдела ездил с документами, и они решали, что ему  надо  продвинуться, и  она меня продала. Вдруг приезжает Первый отдел.

А снаряд  не нужен, но на каждом снаряде номер. Но  меня из- за этого одного снаряда военный трибунал судил. Он ржавый весь,  а надо было упаковать его в отдельный ящик, составить формуляр и тогда по этому формуляру сдать в склад. А я думаю, чего буду возиться с этой ржавчиной. И закопали. Была такая эстакада, где подъезжали все грузили, а мы за эстакадой в лесу его закопали.

А подружка  что сделала? Где мы закопали,  она поставила палочку. И когда они пришли,  она же не пошла на это место, а указала, где. Они пошли и выкопали. А меня забрали

Подвели меня,  при мне вскрыли. Называли меня предателем Родины.

Меня продержали сутки в КПЗ при части. И у меня после этого случился нервный срыв. Отнялась спина, и меня положили в госпиталь. Ничего не могла делать: ни встать, ни сесть. Но люди там не- плохие, они все понимали. Сожитель подруги захотел повыситься в должности. И вот меня предали.

Долго лежала. И когда выписали, меня уволили по статье 47 пункт б, за нарушение правил внутреннего распорядка военного завода. На работу не берут никуда. Здесь уволили, у меня ребенок, надо чем- то ее кормить. Что делать, не знаю.

Я не работала, прихожу как -то из бани, а у меня сидит Первый отдел. Приехали на машине, забирают меня и везут в прокуратуру. Начали допрашивать, я все рассказала.

- Почему вы это сделали?

- Ну почему,  я посчитала,  что это лишний ящик, бумаги, что бы стали делать с ним, он же не подлежит ничему!

- Ну и что,  там же номер есть.

И он говорит: «Как фамилия?»

Я говорю: «Королева!»

«Я тоже Королев, но я своей Родине не изменяю!»

А я,- говорю,- изменяю. Я с 16 лет работаю, я на Катюшах отработала,  семь лет отработала на производстве. Я что Родину предала?

-  Да все понятно, вы говорить умеете!

- А как бы вы хотели, что я такого сделала!

И вдруг он оставляет меня одну и уходит, я сижу. Час сижу, нету, и вдруг поднимаю голову,   а в потолке окошко, и мужик сидит,  наблюдает за мной. Они думали,  что я буду рыться в документах. Я глаза закрыла и сижу.

- А что вы сюда, спать пришли!

- А вы пропали, что мне делать- то. А чего вы следите за мной, воровать что ли я буду?

И он вызывает мою подругу и говорит ей: «А ну- ка,  Савушкина, сядьте сзади! А вы знаете, с кем разговариваете?»

Я говорю: «А чего,  Надя, подруга моя».

-Да, - говорит, -  ваша подруга вас и сдала.

Она там начала оправдываться, а он ей: «Замолчите. Разве можно такими вещами шутить. Вы оставили ее без работы. Она все войну отработали, и ее уволили».

Ну,  вообще, отчитал ее, и меня отпустил. Больше меня не вызывали.

А после этого,  куда мне деваться. Меня даже в колхоз не брали. Папа работал, а  меня не брали по этой статье. И вдруг тут оргнабор в Ленинград на фарфоровый завод. Организованный набор.

Это государство набирало, специально на стройки. В Ульяновске было объявление и было оргнабор в Ленинград.  Контора специальная по набору была. Приходишь туда, заключаешь договор, например, на год. Дают тебе подъемные и говорят,  какого числа отправка.

Подъемные были 150 рублей, агент с нами ехал, он  сопровождал. Он же должен сдать нас по списку.

Я и говорю: «Папа,  вот такое дело, если согласны,  пока я там устроюсь,  годик Тамара поживет у вас ?»

- Да о чем речь, давай,  езжай. Я пошла, оформилась, мачеха  меня провожала. Я приехала сюда на стройку. Сначала приехали на Разъезжую в товарном вагоне

Это было в 1951 году, приехали сюда татары, чуваши, мордва, и нас семь человек с этого набора всего русских. Мы приехала на Разъезжую , привез нас сопровождающий и пошел оформлять нас.

И вдруг ему говорят,  что уже набрали, уже привезли из другой области, решайте,  куда вас отправлять. Нас с Разъезжой в Поповку,  а здесь только одно здание было. Оно еще не работало, и нас с ночевкой в это здание на вокзал в Поповку.

. А там ночью пьяные, бомжи, что там было, а мы -то деревенские. Там переночевали, и нас на следующий день отправили в Саблино

В Саблино был завод кирпичный на берегу реки. Здесь была и баня на берегу. За нами пришла машина от завода. Оказывается, здесь должен быть кирпичный завод, и  для стройки нужна была рабочая сила.

И нас принимает начальник участка Ленинградской участок спецстроя. А до нас здесь стояла воинская часть. Они там остались, потому что они делали мины, искали их. И эти бараки от них остались, и кровати их остались, и ведра - все.

А выглядело Никольское после войны так:

Здесь было четыре коробки двухэтажных  домов без крыши, без всего; дороги были плохие, почти их не было.

Дома, вот те которые по дороге идут. Где сейчас контора вот сюда в сторону было два двухэтажных дома, где жили семьи офицеров. Были бараки,где жили солдаты , два барака, был где их сажали, гауптвахта была отдельная. Было два склада, где склад был - там хранились одеяло, подушки - одним словом, вещевой склад был. А второй был для инструментов. И все

Жили люди,  которые работали на заводе, семьями жили. А бараки освободились, и нас в эти бараки поместили . Мы еще за печкой трусы солдатские нашли . Нас семь человек поселили в одну комнату, кровати правда отдельные были. А остальные, их человек 50 было, их в другое место отправили.

В бараке был дом культуры. И там крутили кино солдатам. Дубоусов Анатолий Алексеевич был директором ДК. Он тогда еще молодым был. И мы там начали жить.

В кустах нашли от танка крышку, налили  в нее   воды, потому что везде было болото, эти штаны взяли солдатские и начали мыть пол, ничего же не было. Я- то еще ладно, приехала, с собой привезла и простыни, и наволочки и одеяло легкое привезла. А остальные без всего. Ну, татары, чуваши - народ чистоплотный. Только, понимаете, они жили очень бедно. Они приехали: на ногах - галоши светлые, шерстяные носки, фартуки, юбки и платки. Вот такие приехали, теперь и не узнать,  которые здесь остались. И мы так неплохо стали жить.

А приехали мы в страстную субботу сюда. На машине, которая за нами приехала, был Павлов Николай Михайлович.  Он в то время был каким- то начальником на заводе.

Тут я познакомилась со вторым своим мужем. Мой Николай работал здесь на бульдозере учеником. Приехали они на работу , а вечером пришел он ко мне в барак,   и вот прожили мы с ним 46 лет. У Николая дом  был, он с родителями жил.

Дружили мы , я то уже стрелянная была девка,   замужем побывала, а он мальчишка, ему 21 год был.

На три года я была его старше. Но он был неплохой, ничего плохого себе не позволял, я ему не говорила, что у меня есть ребенок, все скрывала. Приехали мы в апреле месяце как раз в Пасху , в страстную субботу. В первый день Пасхи нас повезли в Саблино, разгружать уголь, дрова и сланец на завод кирпичный, и мы там разгружали в Саблино вагоны.

Ну ,Николай ходил ко мне, а потом приходит и говорит:   мать узнала,  что я с вербованной связался и дала нагоняй.  В общем, приходит мой Николай и говорит:  «Маргарита,  ты меня извини, я не могу больше приходить к тебе, такой скандал дома!»

А я говорю: «Я тебя и не заставляю , ты же сам пришел, я тебя что ли позвала!»

И вроде как мы с ним разругались. Сидим,  отдыхаем. На работе меня сразу бригадиром назначили, дали бригаду, а занимались мы тем, что расчищали территорию для кирпичного завода.

На этом месте рос кустарник, там же был мох. Где сейчас газостанция и спуск, там был противотанковый ров, мы это все зарывали. Мы эту территорию чистили, выкорчевывали пни, потому что здесь же передовая была, и деревья все снарядами были сбиты, а корни остались. Мы ломом выкорчевывали эти пни, девчонки руками в одних резиновых сапогах.

Лопатой  и ломом. Целая гора пней была. Так потом их считали, и за каждый корень нам платили деньги. Мы немного получали. Меня сняли с бригадира,  потому что я ругалась. Я же работала мастером и знаю, что такое оформление нарядов, а   татары и чуваши ничего не знают. Они подписали бумаги и должны были по 5 рублей получать, а когда стала деньги выдавать, так   дали по  3 рубля. Я, естественно, стала возмущаться, и меня выгнали с бригадира. А начальник хитрый мужик, он меня поставил заведующей складом, всем хозяйством. Мы однажды даже с ним разодрались

Я садилась  в машину , собиралась ехать на работу, когда мы  железную дорогу восстанавливали, а он меня за ногу держит и не пускает.

-Я вас снимаю с работы

-Не ты меня назначил, я сюда приехала, и буду работать

А он был начальником участка у нас. А я его за волосы как схватила. Он как заорет. А там шоферы еще были, вот смеху то было. Да. я такая отчаянная была.

А потом, в 1962 году,  когда я  стала вступать в партию,  он меня защищал. И вот я стала работать на складе. Там были матрасы, подушки, ведра. Всем заведовала.

Расскажу вам такой случай. Его  жена жила в Ленинграде, а он здесь. И однажды он приходит ко мне на склад,  берет меня за руку и говорит: «А что вы  вечером делаете?»

Я говорю: «Как что,  сплю! Чего я делаю!»

А он говорит: «Может быть, встретимся!»

Я говорю: «Чего еще  придумал, умник какой, у тебя что, жены нет!» И он на меня разозлился, я вообще думала,   что мне придется уезжать отсюда.   

А потом ему было неудобно так. Он так мне сказал, что я предпочитаю простых людей.

Я 20 лет работала на участке, только в 1971 году перешла,    мне полтора года надо было доработать, чтобы пойти на пенсию в 45 лет.  Меня взяли после 20 лет.

А Николай месяц не ходил ко мне, нет и нет. Потом я ушла во второй барак к девочкам, сижу с ними, разговариваю. Вдруг из нашего барака прибегает одна, где мы жили.

«Маргарита, иди, твой Коля пришел с вещами. На велосипеде приехал!»

Так я говорю: «Идите и берите его себе, зачем он мне-то нужен с вещами. А какие вещи?»

-В сетке у него  кирзовые сапоги и комбинезон. Он дома со всеми разругался, тянуло,  наверное, ко мне. И вот приехал ко мне.  Пришла я к нему, он заплакал.

- Маргарита, возьми меня, иначе я пропаду.

-Да что ты за мужик, в конце концов?

-Выгнали меня из дома.

-  Почему выгнали?

-Из - за тебя, что с тобой встречаюсь.

-  Мы с тобой договорились, что мы не можем встречаться.

-  Не могу без тебя. И остался он со мной. Купили мы маленькую, семь человек наплакались, и остался он. Вот  46 лет прожили с ним.

Восстановили мы железную дорогу, она шла через мост и на Поповку, а потом на Колпино сделали. А здесь была узкоколейка. Где рынок у нас,  там столько было брусники

А где детдом, там было немецкое кладбище. Коля, муж мой, работал на грейдере,  и вот когда засыпали,  здесь не было дороги, вот где ручей течет. И когда делали засыпку, Коля говорит: « Я на грейдере даже тела некоторые выгребал, то шинели, то сапоги, то еще чего - нибудь. А потом вроде собирали. Не знаю, что делали». Это был 1951 год, если их похоронили в 1941 году , 10 лет уже тела те в земле пролежали.

А на месте детского дома  был госпиталь военный. Вообще это здание- клуб порохового завода. А в войну был госпиталь у немцев, и поэтому там рядом кладбище. А потом все эти останки собрали, положили в машину и увезли.

Куда- то закопали, наверное. Вы знаете,  в то время ходили пешком на Поповку, там было такое поле , мы как -то шли я, и говорю, а что там за белые камни лежат? А это черепа лежали.

Где- то посередине от Никольского я стою,  срываю сирень, цвела сирень тогда ярко. Потянулась за веткой и наступила на что – то под кустом, смотрю: труп лежит. Посредине моих ног, и у него даже ложка в сапоге торчит. И это в 1951 году.  Это был  наш солдат. Они же когда отступали, их здесь столько погибло, вот здесь по берегу, кошмар.

Не по нашему берегу, а по- другому. По тому, что с той стороны от Ленинграда шли штрафники, а потом войска шли. А сначала штрафники в первой линии шли ,  в которых стреляли