Смотреть фотографии 

Я - Мухина Нелля Васильевна. Мама была - Летягина Мария Михайловна, 1916 года рождения. Дедушка мой умер в 46 лет и у бабушки осталось трое детей: тетя Клава, моя мама и Вася, дядька мой. Он закончил 10-й класс, им не дали экзамены даже сдать, на фронт отправили, и погиб он от шальной пули, когда войска шли уже через Польшу домой уже.
Бабушка умерла, даже не знала, где ее сын похоронен. Мы уже узнали из Тосненской газеты. Там печатали, кто погиб и где похоронен. Я ходила в КГБ и дважды ничего не было. Они, наверное, обленившись сидели уже. Наверное, покопаться им не хотелось, а потом мы узнали, что он в Польше похоронен, узнали из газеты.
Там печатались последние известия, как армия шла из Германии и видно их путь, ведь корреспонденты были ведь. Я помню мы после войны уже жили в конюшне и вот Васина девушка приезжала к бабушке, лица не помню, но помню, что приехала и бабушка с ней разговаривала, и очень плакали обе.
Я родилась в Тосно, в 1940. В 1941 году мне был годик . Был брат еще на 2 года старше, а младший брат в 1938 году уже умер.Мы жили в Тосно, на Рабочей улице, дом 35. Потом у бабушки в доме, так как наш дом сгорел. Напротив нас жили Сергей и Вера Серегины. А тетя Клава, мамина сестра, с нами жила во время войны. Все жили в бабушкином доме. Это где-то около Корпусного шоссе. Я даже не знаю, какой дом был у бабушки. Когда немцы отходили, они сожгли дом и после войны мы жили в конюшне. У немцев там кони стояли, а потом мы жили. Тети Клавы семья и мамина семья .
У бабушки в доме была сделана немецкая столовая. Я была вся белого цвета. Немцы, как правило, все белесые, и у них были семьи и дети в Германии. И, наверное, в память о детях своих, они мне поднимали подол платья и клали туда галеты, шоколад, все , что сухое могли дать. Конечно, я понимаю, что душа их плакала о своих семьях. Семья моя смеялась, что я кормила всех.
А однажды мама принесла листовку, на листовке были березовые кресты и на одной могилке немецкая мать плакала. Мама подала листовку немецкому офицеру и сказала: «Вас не допустят до Ленинграда, погонят до Берлина!» А он ее раз, и в каталажку. Каталажка была у милиции. Обрезанное здание, когда стоишь лицом с левой стороны, здесь была каталажка и мама туда заперли. Но офицер никому не дал распоряжение, что с ней делать, потому что сам отправился на разминирование в Поповку. И ему там выжгло глаза. И его с поля боя в Германию, в госпиталь отправили. Маму подержали три дня, она вся завшивела, и ее отпустили домой. Вот так, мама осталась у меня жива. Но у нее на нервной почве открылось кровотечение ночью, она пошла в туалет и упала, горлом кровь пошла.
Я не помню года точно, может быть конец 1943 года, американцы нас освободили в 1945 в августе. Мне было уже 5 лет.
Тетя Клава не любила рассказывать: «Только про маму и все, ничего не хочу вспоминать. И помру, мне только деревянный крестик. Никаких памятников не надо». Я только теперь понимаю, это когда сама стала старой. Родителям было трудно очень. Когда я оформляла узника, я тогда Тольке старшему брату , и себе оформляла. И говорю: «Тетя Клава, давайте я и вам оформлю!»
А она сказала: «Мне от фашистов и сухой корки хлеба не надо». У нее был сын Женя 1941 года и она сказала: « Женьке, не смей себе оформлять и мне не надо!» И так ей и не оформили. А вот мы, наверное материальные люди, мы оформили.

Самое первое воспоминание в оккупации в Прибалтике. Это когда загудел сепаратор , а я стояла на кровати и когда он загудел, я бухнулась на пол, и вся разбилась. Ведь во время бомбежки все ложились на пол и я решила , что будет бомбежка, когда начал работать сепаратор. Своих воспоминаний у меня почти нет .

Вот еще я одну вещь помню. Немцы же боялись очень заболеваний, и когда ночью пошел патруль, мама пошла в туалет и патруль проверял туалет. Он открыл дверь, а там мама лежит, у нее кровь пошла горлом и она упала. И когда немец ее приподнял, у нее кровь фонтаном, он поднял тревогу и ее увезли. Мы думали что ее не дождемся, а ее отправили немцы, может и опыты проводили не знаем, ее отправили в Кретинги. Где они, я не знаю, может на границе с Германией, но это место называлось так, и вот мы с Толькой, помню, сидим у соседей, у окна стол стоит и мы с ним в гильзы играли. Смотрим в окно, идет женщины, а я и говорю: «Какая-то тетка идет в маминой шапке!» Вязаная такая была шапка, и мы стали смотреть, кто к нам идет, И вот мама заходит, дальше не помню, но все плакали. Ну, сколько мне было, лет пять наверное. Может ее полгода не было, но была она в Кретингах. Она обстрижена наголо. Как она добралась не знаю, но это уже после войны было. Помню что мы у соседей сидели, значит, дома -то не было. Сколько времени прошло, как маму забрали, но немцев уже не было.
Вот я и не помню сколько ее не было. Тетю Клаву я об этом ее и не спрашивала. Но, наверное, дом бабушкин уже был сожжен, раз мы сидели у соседей. Как там по годам было не знаю.
У нас все-таки семья то была. Я помню, что после войны у нас дом был, в котором сейчас живет семья младшего брата. Этот дом сделан из бункеров, потому что после войны все были голодные и бедные. Мне все время тетя говорила: «Не смейте ходить в чужие огороды. Люди все голодные, поэтому идите, копайте в своей огороде» .Ну а там - старая гнилая картошка может, какие то коренья, ну что можно было накопать в август, сентябрь. Мы приехали после войны.
А еще помню лакомство: все собирали лебеду. Но я помню, что меня от лебеды тошнило. У нее такой своеобразный привкус. Из нее все делали, и каши варили, муки ложка, и пекли блины, и щи варили, в основном лебеда была. А ходили собирать туда, где был такой треугольник, где комбикормом торговали, напротив Корпусного шоссе, не прожить же было.
Я помню, как у меня отец еще ходил за коровой пешком в Латвию, страна же была побогаче и вот оттуда гнали коров после войны, я не помню какой год, но это сразу после войны было. Ну, вот был, у нас дом из бункеров мы в нем жили.
Бункера же сделаны не из досок, все-таки там бревна. Помню, что раскопали подвал из толстых досок, а там как подвал был сделан. Такие доски толстые какие-то и ниже, а там дальше посуда стояла, и эта посуда была вся разбита. Видимо, во время бомбежки, хоть она и в земле закопана была, но посуда была вся разбита. Тарелки, блюдца, стаканы какие- то были типа фужеров. А дом то был разбомблен у наших соседей. Ну мы обратно закопали посуду.
Маме было 38 лет, когда она заболела и три года лежала, и в 41 год она умерла, нас осталось трое. Она сделала сама себе аборт и был рак матки после этого. Закон был, что за бездетность надо платить налог, пока не будет троих детей в семье. И вот у нас Вовка родился, а это случилось после Вовки. Младший брат еще в школу не ходил. Мне было 17 лет Так отец привел сразу нам мачеху, поэтому я жила у тетки, у маминой родной сестры.
Мы жили очень бедно, я другой раз постираю - у меня чулком кожа с рук сходила, три мужика дома: три брата и отец. А стирать с 13 лет мне надо было.
Бабушка жила с тетей Клавой а к нам приезжала свекровь мамина. Отец был самый старший в семье, он своей матери помогал растить младших. Один дядька мой был механик, самолеты ремонтировал, второй пограничник. И бабушка их всех разводила. Говорила, что их жены плохие

Я ходила в белую школу. Была форма, сатиновые платья, купить было нечего. Кружков, несмотря, что после войны, было много и все бесплатные. Был пришкольный участок и каждому ученику отводилось время летом. Вот выращивали все там. Кстати, был участок вдоль улицы Советской, за ним был стадион. Первая учительница - Ольга Степановна, она мне, в последствии, помогла Ольгу устроить в садик. Хорошая была учительница.
У меня был преподаватель физкультуры Румянцев Сергей Михайлович. Я очень хорошо шла по физкультуре, и он меня водил по старшим классам, показывать, как ласточку делать. Я была его надеждой, но мама заболела, и я пошла с седьмого класса в вечернюю школу учиться.
Ну, а с пятого до седьмого класса время было и на лыжах покататься, кстати, лыжи были только школьные. Родителей не заставляли покупать, государство понимало, что родители не в состоянии были купить. После войны города поднимались из зарплаты людей. Люди свои города строили, как тот же Ленинград восстанавливали. Но в то время, женщина в основном была дома, держала все хозяйство. И у нас было хозяйство. Корова была, и поросята, помню в одну осень сдохло 9 кур, поросенок, и корову параличом разбило, а потом мама заболела.
Говорят, что как на смерть было сделано. Мой отец очень любил баб. Наверное, женщины все в Тосно его были, так что вот. Его звали Ледохович Василий Ксенофонтович.

Я помню. был гастроном напротив сельпо, был книжный, промтовары, продуктовый был магазин, круглые такие были витрины, там была икра. Я помню, ходила за хлебом, может с родителями, наверное это 1947 год, помню селедка была сортов десять. Ну нам было не по карману, ну селедку можно было дешевую купить, было все, но дорого. Потом очень хорошо помню 01 апреля. Как бы страна бедно не жила, были снижены цены. Первого апреля все сидели у репродукторов и ждали, во всей семьях
Нам родители всегда делали елки. У нас была дружная улица, даже договорилась между собой чтобы погулять у каждого на елке. Взрослые наряжались, каждому приглашенному делали подарок, а подарок делали так: покупали семечки, конфеты, печенье, шоколадных конфет не ели. Но делали игрушки сами на елку, склеивали, и фантики вешали, конфеты вешали. Но правда когда елка проходила в доме, мы потихоньку отворачивали и конфеты съедали, а фантик висел, и яблоки когда были, то их вешали. Нас, например, мама учила танцевать, вальс научила. Мама была хорошая, только мало пожила, все жили бедно.
Я помню, зимой ходила в школу в тряпочных туфлях назывались плюнелевые, подошва кожаная. Я помню, меня загнали две сестры в канаву около милиции - канава глубокая, а они: «Постой в снегу, в этих туфлях!» Валенки только на барахолке можно было купить.

Когда отец женился, я поддерживала отношения, маму он не трогал. А мачеха моя, Соловьева Тамара Васильевна все закрывала, все, вплоть до хлеба.
Не знаю от нас или нет, но закрывалось. В коридоре был сделан шкафчика и там полки. Готовила она вкусно, когда гости приходили. Мы с Толей старались быстрее покушать. И я помню, когда я за Володю вышла замуж, мы жили в совхозе, в квартире, которую он получил после института, и шла картина «Мачеха» я все время ревела. Володя говорил, сколько же можно плакать.
Я говорю: «Так хочу, чтобы моя мачеха посмотрела эту картину. А потом, мы же люди все разные, и за свои плохие поступки и слова будем платить».
Я помню, когда отец привел ее к нам после 3-х месяцев после маминой смерти. 8-го Марта я утром просыпаюсь, а кровать у меня была солдатская, а сын, мой мачехи, сидит на кровати: «Здрасти, сестренка!»
Ее Славка был доброжелательный, просто у меня было отношение к нему плохое через его мать. Не принимала моя душа. Он любил детей, но Бог не дал ему детей. Он без вести пропал.
Потом Тамара разошлась с отцом, потом судились они, и отсудила у нас в доме часть. По моему спальню. А топка была в спальне. Она спальню закрыла, а жить не стала. И дом стал гнить, потому что топка с ее стороны была. Надо же все время обогревать.
Я в этой жизни все прошла. Не считая наркотиков, пьянки, меня не коснулось никаким боком. Но говорят, что нас не убивает, то закаляет.
Но зато у меня второй муж был очень хороший, порядочный человек. Я всегда говорила сама себе: «Это мой муж!». Я была горда сама собой. Я считаю, что это подарок судьбы моей. Он же жил под Пулковскими высотами в Ломоносовском районе. Их угнали раньше чем нас. У меня есть его фотография. Он родился в 1941 году. 30 апреля он родился. Май прошел, а к осени война началась, полгода ему не было. Но они попали в хорошую семью, его матери доверяли очень.
Я сейчас одна живу, так и поплачу, с Володей часто разговариваю.

Ну когда Наташка нас возила, я ее давно просила, Наташа свези меня в какой нибудь концлагерь. Самое странное, что меня удивило - вся карта Германии почти вся в крестиках, больших и маленьких. Это все были концлагеря. я была так удивлена, это наверное года 1,5 прошло. Этот лагерь Дахау она нас возила но она говорила что мама детей водят с 14 лет, я ревела конечно, ну конечно хотелось в лагерь русских. Но она сказала, что никаких лагерей больше. Я ревела и все там ходила. Но надо отдать должное, смотрителям. Бараки там сплошь и рядом и сейчас там есть церковь, и музей огромный. У них книги и черные листы из ткани, а страницы написаны белым, краской или чем, эти листы можно двигать.
Я слышала, что немецкие женщины ухаживают за могилами русских. Но у них такая учесть, они же уже 70 лет оправдываются за Гитлера перед всем миром. Ведь они же маршем прошли все Европу, а на России споткнулись. Наташка говорит, если согласишься, я буду хлопотать, но я говорю, что из России никуда не уеду, хоть вы мои родные люди, я здесь помру. Я психологически не могу переступить эту черту. Они для меня все равно немцами остаются. Но все равно, я понимаю, что люди разные, но то время конечно. Я считаю, что каждому человеку, кто это пережил, надо памятник ставить.

Этого забывать нельзя, но наши дети и внуки воспринимают как сказку. Историю пишут исковеркано все, очень обидно. Я не настолько грамотный человек, но я понимаю своим сознанием, что в России не то творится.