Смотреть фотографии

Бабушка у меня родилась в Волосовском районе, деревня Котьково. Папа у нее был егерем, он очень рано овдовел, остался с детишками. Вырастил их, а когда они повзрослели, были отданы в Питер, к господам - прислугой. Бабушка там научилась грамоте. Читала она хорошо. Потом она вышла замуж за латыша и уехала на хутор.

Мама родилась в 1916 г., когда ей было семь лет , в 1923 году убили дедушку. Был такой бандит - Чапыгин, а дедушка работал беседчиком в лесу, ну и решили, что дедушка богатый. Дедушка и бабушка были в Тихвинскую на празднике, на соседнем хуторе. И вот он чего- то почуял: «Гана, ты тут еще погуляй, а я поеду на лошади». И вот его буквально в нескольких метрах от дома, там, где три березы, и застрелили в спину. А тетя Маня была уже убита в кровати. Мама спала, они ее не нашли и еще был Мишенька. Два годика ему было, его оставили в живых: «Ай, ребенок, не поймет». Он еще в качестве свидетеля в суде выступал.

И вот бабушка овдовела, ну а дети умирали, Из пятерых, мама осталась одна жива: остальные все в детстве, кто в два года; в три годика; потом в 10 лет; в 14 лет - все умерли.

Когда началось раскулачивание в 1937 г., у бабушки нашелся какой-то покупатель. Она продала хутор и приехала в Любань. Купили дом у Кудрявцевых.

В войну, поскольку в нашем доме были немцы, нас должны были выселить в другой старый дом, а Гена, мой брат, заболел, у него было костное заболевание: все тело, как большая болячка . Его осмотрел немецкий врач, и после этого в этом старом доме заставили жить старосту Григорьева. А нас поселили в нормальный дом. Отношение к нам у немцев было нормальное. Я даже помню, как праздновали Новый год или Рождество. И я помню, нам с Геней было такое путафе: бумажные тарелки, положены там конфеты, печенье и мы несли к себе эти конфеты. В войну у нас огород был, немцы не отбирали.

В войну мама работала у немцев в лазарете немецком, ухаживала за ранеными. В Любани мы были до 1943 года, а потом стали отправлять всех в Латвию. Привезли, там встречали хозяева хуторов, нас никто не брал, потому что семья наша была: мама, бабушка и двое ребятишек маленьких. Мне было четыре годика и Гене три. Потом нас выбрал хозяин из-за бабушкиной фамилии латышской – Букс. Нас привезли на хутор, для нас была избушка приготовлена рядом. Но когда хозяйка увидела маленьких ребятишек, она взяла нас жить в свой дом, а сына отправила в избушку.

Бабушка с мамой по хозяйству помогали. Нас, конечно, ничего не заставляли делать, только яблоки собирали под яблоней. Отношение было нормальное, видимо, из-за фамилии латышской, и по сей день наши родственники в Латвии живут. Здесь мы жили у них не очень долго. Потом мама пошла работать в лазарет у немцев. А там работали тоже любанские девчонки: женщины, девушки.

А в 1944 г., как только Любань освободили, сразу стали пробираться домой. Мы даже не ждали организованной вывозки.

Уже 14 октября мы приехали домой в Любань. Дом наш сгорел, приехали к уголькам. Нас поселили в дом на Коммунальной улице, сейчас там двухэтажка построена, а раньше был дом одноэтажный: во время войны у немцев там была конюшня. Все отскребли, вычистили и там поселились. Там была у нас комнатка.

В 1945-м бабушка предложила строить свой дом. А у нас кроме двух ребятишек ничего и не было, и даже продать ничего не могли. Купили сруб, заняли денег, мама сразу оформила ссуду, рассчитались с долгом. Так вот без мужика, 50 лет маме было, начала строить дом. Бабушку и маму взяли на работу, на железную дорогу, несмотря на то, что мы были в оккупации.

В 1947г., как только мне исполнилось семь лет, я пошла в железнодорожную школу. Александру Андреевну, нашу первую учительницу, помню. Тогда спортивные уроки были, был Бурхан Затулович, он готовил и гимнастов, и лыжников. Я занималась легкой атлетикой, а потом и лыжами.

В школьном холле стояло пианино. Озерова Марья Ивановна играла на пианино, а мы танцевали и играли в разные игры. Я помню, что у нас была такая игра: одни дети на одной стороне в линию построились и поют, наступают на детей, которые на другой стороне, тоже в ряд построены: «А мы просо сеяли, сеяли..» - одна сторона поет, потом вторая - «А мы просо вытопчем, вытопчем...». Дальше я не помню, только по первым строчкам. И вот так у нас перемены проходили. И такой, как сейчас, беготни не было. Все перемены были организованными. В пионеры меня приняли уже в 13 лет, в пионеры принимали всех, даже многие родители против были, а в комсомол в 14 лет принимали.

Я закончила семь классов. В восьмой класс я пошла, потом заболела. Начались проблемы, и меня за полгода не аттестовали, а потом я в восьмой не пошла. Я маме сказала: «Девчонки все будут в девятом, а я как второгодница- в восьмом».

Я пошла в техникум. Поступила в железнодорожный техникум на Седова. После окончания нас отправили в Харьков по распределению. А когда приехали, нам сказали, что мы тут не нужны. Мы написали в министерство, нам разрешили свободный диплом.

По возвращении я устроилась на Ижорский завод фрезеровщицей, там я недолго работала до декрета. Первого сына родила и работала в Любанском дерево-обрабатывающем комбинате до 1972 года. Потом второй сын родился, и я была вынуждена уйти. Потом уехала в Кириши. Девять лет там отработала, а потом поехала в Тосно и опять вернулась на прежнюю работу Потом меня секретарем взяли до перестройки.