Смотреть фотографии

На болоте были дзоты: бревнышки сложены, окна, и пулеметы стояли. Наши вооруженные силы не пустили немцев, такую силищу огромную не пустили дальше. На этом месте и остановлены по сути дела - от Любани километрах в пятнадцати, наверно. В советское время ходил туда, там, кстати, монастырь был Макаревский, я там был да супругу водил, да ребят водил туда. Показывал, где Макарий похоронен. Там остров большой есть, вдавался он прям в это болото, у немцев там, видно, спальный был район. Прошел по этому острову, смотрю, выкопаны глубокие рвы: через весь остров тянется один ров, с другой стороны - другой. А между островов, наверно, метров на двадцать оставлена не тронутая земля. Даже не могу сообразить, для чего они это сделали. А вот на нетронутой земле у них был сделан спальный район, то есть, вырыты окопы, накатники сделаны, и там немцы спали ночью. Лет двадцать назад я пошел по этому накатнику и ногами постучал, там была пустота. Мы уже много раз туда ходили, чернику собирали. Как-то иду, собираю, смотрю - идут трое, спрашивают: «Где монастырь?». Ну, я им объясняю, как пройти туда, говорю: «Вот здесь на острове на этом, у немцев был спальный район». Дальше прошел - там уже раскопано. И там была часовня на краю болота, там святая вода. В царское время монахи пользовались этой водой, торговали ей. Мне отец рассказывал, что в царское время в Любань приезжало много разных паломников, и они шли в сторону Макаревского монастыря. Съездил туда, посмотрел, где здесь целебный источник, эта вода. Там уже, смотрю, кто-то облагородил, потому что островок небольшой и построена часовня. Часовня была построена в то время, основание, хребет, так сказать, построен, здесь же во время войны было все разрушено. А на месте источника, смотрю, сделан бетонный прямоугольник, закрыт бетонной плитой, повешен чайник. Специально ходил туда даже за водой.

Из Любани нас вывозили в сорок третьем в октябре. Нас везли в Латвию, разгрузили на станции Камбала. Нас взял один латыш на лошадь с повозкой, погрузили и повезли. Зведземская волость, поселили нас в большую комнату, у них свободного места не было, поселили в уголок. Фамилия хозяина – Дурос. Хозяйку звали Лина, а хозяина - забыл. Бабушка была, это мать хозяина, она очень хорошо ко мне относилась. В оккупацию уехали я, брат, мачеха и отец. Работать они не заставляли. Помогали мы, а чтобы насильно – нет. Меня сразу же отдали в другой хутор, мне уже, наверно, пятнадцать было. У других хозяев я работал. У этого хозяина было два парня: Адольф и Арнольд. Парни старше меня, конечно, им было уже по семнадцать лет, они были работяги высшей степени. Я не видел, чтоб у нас так работали. Земли много, у них шестьдесят гектаров было пахотной земли, а их трое: пахали хозяин, Арнольд и Адольф. У них, по сути дела, достаток был большой. Они скрывали от немцев наличие скота, у них была развита телефонная связь: когда немцы едут с проверкой, их предупреждали. Они угоняли в лес коров. Овец несколько штук тоже в лес угоняли. Вторые же хозяева были не богатые, потому у них некому было работать. Хозяйка была, работница с ребенком, и был у работницы муж, он не шел на службу, его все время прятали. Как только узнают, что немцы идут, его начинают прятать, потому что его бы забрали на фронт воевать против России. И у этого, у первого хозяина, у дочки то же самое: прятали зятя в лесу.

А потом в сорок четвертом году дали указание: русских отправить в лагеря. Отца с мачехой отправили в лагерь Митау, там рыли окопы, а меня отправили в другой лагерь, в Колдегу, там нас готовили отправить в Германию. Наших много было: Соловьевы, их было трое, Золкины были пять человек. В какой-то период времени после этой подготовки к отправке в Германию нам дали команду: вернуться опять к своим хозяевам. Наши подводные лодки перекрыли выход немецких кораблей. Нас вернули обратно, и мы там доживали. Поселили уже в другое имение, не к своим хозяевам. В сорок втором году у меня крестный брат попал под машину. Перебегал, и его задавило, ногу раздробило, предлагали ногу отнять, тогда он жив останется. Мачехе предлагали отдать его к врачу, там бы операцию сделали, а мачеха решила: будь, что будет. Вот в сорок втором году не стало у меня брата. Там в лагере мы были голодные и холодные, никому не нужные. Когда наши освободили, там было закрыто шестнадцать немецких дивизий, этот уголок не трогали, все равно они некуда не денутся, не тратили силу. Но немцы боялись, здорово, боялись, что придут русские, особенно богатые, все отберут. А которые победнее - ждали освобождения.

Нас привезли в сорок пятом году в августе месяце, в начале августа привезли в Любань. В августе мне исполнилось шестнадцать лет, и я сразу же устроился на работу на завод учеником. Дом наш сохранился, не сгорел. Жили в доме Хохлачевы. Но они сразу комнату нам освободили

Еле устроился на работу, работал четыре года, оттуда взяли в армию. Призвали меня в сорок девятом году в армию в Белоруссию. Из Любани нас было шесть человек, и все ребята уже умерли, один я остался. Служили в одной воинской части. Помню, Володя Федоров на танке радист-пулеметчик был; Коля Давыдов на Рижской улице жил, тоже радист-пулеметчик; Гриша Моисеев с Горки, работал у нас на хозяйственной машине, служил тоже, Чистяков тоже радистом был. А я радиотелеграфистом закончил, служил на высоком уровне. Дома почет и уважение были. Чистякова и меня наградили похвальными листами при строе «За отличную службу в рядах Советской армии». Служил я три года. А зимой, вспоминаю, аж до тошноты было… Все лезут в штабные машины погреться, а солдат на выдержку держат на улице. Костер разжигать нельзя – это как бы маскировка. А офицеры что? Придут, курят, надымят, дыма полно до тошноты, когда сидишь в наушниках. Вспоминаю вот этот отрицательный момент своей службы. А так служили с Михаилом Яковлевичем в разных частях, он служил в одном из подразделении армии штаба в Борисове, а я служил в Полоцке. Крупнейшие маневры были, мало, кто знал, что вот-вот могла начаться война с Америкой. В то время ещё в Западной Белоруссии не была установлена Советская власть, потому что много скрывалось ещё в лесах бандитов. Нас предупреждали, чтобы у местных жителей ничего не брать. Стояли в лесах, но обошлось все благополучно. А почему вот такие маневры крупные были? Потому что страны НАТО делали в Балтийском море маневры, Америка вела войну в Корее, и вот под видом этого всего могло случиться все, что угодно. Наши приняли такое решение быть наготове. Обошлось все нормально. Встретили потом с почестью там. А с Михаилом Яковлевичем повстречались, когда я ехал на одной машине на одну сторону фронта, а он на другой ждет от фронта в тыл. Руками помахали и все.

В Любани я учился в школе на горке, потом она сгорела. Первая учительница была Татьяна Васильевна. Потом Валентина Ивановна Рагозина, она умерла, я у неё во втором, по-моему, классе учился. Отучился 4 года, и началась война. Потом заканчивал десятилетку в вечерней школе, когда на Ижорском заводе работал после армии. Я удивляюсь до сих пор, у меня образования-то не было, а доверили мне такую службу. Я помню всех командиров, особенно был такой в армии Островерхов старший лейтенант, он по политчасти был, душа–человек. Закончил он Суворовское училище, грамотный был, приходил к нам в подразделение. Потом командир, украинец с Полтавской области, я его всегда подменял, если он куда-то отходил. Командир батальона был подполковник Воронянский. Но я благодарен Советской власти, что отслужил с большими почестями.

Здесь уже случился один неприятный момент, когда я в машине горел в Любани. Когда дом строил, вез с работы материал, доски были у меня вытащены. Машина перевернулась и загорелась. Я сам очнулся, когда загорелось пальто, волосы уже сгорели. Я на шофере лежу, машина на бок перевернута, он внизу, а я сверху. Когда в себя пришел, помню, руками махал, хотел погасить. А потом дошло до меня, что ноги прижаты, заживо горим. Попробовал - одна нога шевелится, другая нога шевелится, нащупал наверху дверку, открыл, сам вылез, шофера ногой толкнул - жив. Если же шофер сгорит, я же сам жить не смогу, понимаешь?! Я его схватил за бушлат, за ремень тяну - не реагирует. Закричал благим матом, Коля его звали, говорю: «Помогай ногами!» Я его выволок через свою дверцу наружу. Горел, как факел, бушлат ватный. Он побежал, там сосед стал валять его. Ваня соседа звали, он говорит: «Ремень отстегни, ремень!». Снял бушлат с него, а на нем плавки искрятся, плавки-то горят. Выволок его, увидел, что все-таки мы женщину сбили. Она кричит: «Помоги!». Это был декабрь месяц, я пошел туда, взял женщину за руку, волоком к канаве её тащил. Она тяжелая - килограммов сто! Я крикнул ребятам: «Помогите через канаву её». Как раз ехал рейсовый автобус, я туда её. В любанскую больницу отвезли, а я остался ждать.