Смотреть фотографии

Мой папа – Афанасьев Георгий Яковлевич, родился в Малом Переходном, здесь в Любани, а мама - Дедова Мария Федоровна, родилась в Пельгоре. Бабушка, папина мама, родилась в Трубниковом Бору. Папа работал машинистом на железной дороге. Во время войны был на брони, на фронте не был. А мама работала до войны в регистрации актов, как она говорила; регистрировала то молодых, то покойников, вот такая работа была.

Бабушка, папина мама, вышла замуж, была очень состоятельной, папа был один сын у них с дедом. Перед войной новый дом построили очень хороший, я даже его помню – весь в кружевах был, крашенный, помню, к бабушке подружки на лошадях приезжали. Кухня была большая, дом был огромный. Приедут, и та ставит на стол самовар, они чаи пили, но и рюмку наливали, а потом песни пели. Мама тоже была из хорошей семьи. Мама говорила, что они себя ведут не очень хорошо, гулянок не признавала. А у бабушки гулянки всегда, и подруги все тоже богатые, все с песнями. Бабушка говорила: «Обязательно, чтобы песни пели в деревне».

Папа не нравился маминым родителям, и маме не дали приданого. Говорила, что у самой было наготовлено с сундук железный, он и сейчас стоит, но родители не хотели чтобы она за отца замуж выходила. Папа он же машинистом был, и они раньше гульбанили, в шелках были, в бильярд играли, был тут шинок на углу в Любани.

Отец тоже любил погулять, бывало, что поздно домой возвращался.

И вот мама говорит: «Другой раз долго отца нет и нет, а у меня двое детей и бабушка такая была, в общем, свекровка худая была и вот начинает: «Манька, иди, Гоши нет дома». А мама говорит: «Зачем я пойду, он сам придет, дорогу знает» и закроюсь на шпингалет. А свекровь все равно: «Иди! Ищи!» и постучит в дверь и поленом побьёт. Мать все отказывалась. И бабушка запрягает лошадь и едет в Любань. И конюха держала, и работница была за хозяйством за всем, ухаживала. В общем, привезут отца, и он матери всегда говорил: «Ты, Маня, меня не ищи, я сам домой приду».

Свекор не был пьяницей, а папа был. Немцы-то, когда пришли, в хорошие дома вселились. У нас был дом новый, и баня новая построена. Баня большая до сих пор стоит, конечно, переделана уже много раз. Мы перешли жить в баню.

Отец на работу еще ходил много лет во время войны, кстати. Не знаю, почему его не трогали. У нас колхоза в деревни не было, было единоличное хозяйство, ну у кого что было.

И в деревне сломался конный привод, как раз копали картошку.. Отец пришел, мать ему и говорит: «Гоша, иди, посмотри: что-то конный привод сломался. А я пока картошку покопаю». Он пошел, а там конный привод: две лошади, а здесь шестеренки ходят и вот они как-то молотят. А кони то пошли и руку- то ему и затянули. Немцы руку ему ампутировали, вот он и не был на фронте. А потом когда стали эвакуировать всю деревню, машину ставили на два дома и прицеп, один дом в прицеп грузят, другой в машину.

У нас двое стариков убежали в лес. Большие дома, их дома не сгорели. Когда немцы ушли, они свои дома из лесу прибежали и погасили. Когда Власов ждал армию на Красной Горке, и наши отступали они через него шли.

Деревня была большая, и школа была. Ну, у нас была два Переходное Большое и Малое. Между деревнями стояла школа.

Наша деревня вся была сожжена. Привезли нас в Любань на станцию. Сказали брать, что хотим. У нас сундук был с маминой лисьей шубой и папиной из хорька. Несколько мешков зерна, у мамы было собрано много посуды. Посуда была хорошая, дорогая. В войну за счет этого и жили. Они в Литве меняли на продукты.

А поселили нас в Литве, соседями были Подгрузовы. Жили в одном хуторке. У них двое было ребятишек: 29 и 31 годов. А у нас Коля 30-го, а Тася 32-го года. Я еще, и Толя родился в 1941 году. С нами ведь еще и бабка была. Куда ее девать, дед умер до войны. В баню ходили, надо было в речку переходить, чтобы в баню попасть. А я до сих пор воды боюсь.

Хозяйка наша была русская, а замужем за литовцем. И вот она нас каждую субботу пускала в баню. Вот мы все табором и ходили. Через речку надо было переходить по брёвнышку, как уж я боялась.

В Литве мы ходили в русскую церковь. Мы жили в городе Поневежец, встречались с односельчанами или меняли вещи на продукты – то на кур, то на свинину.

Когда обратно ехали, у мамы была швейная машинка в сундуке, у Коли велосипед новый, у соседей велосипед, а на станции велосипед отобрали немцы или литовцы, я уже не помню, и катаются. Мама говорит: «Вон, на наших велосипедах раскатываются». А потом мама машинку сменяла на корову, мы домой ехали. А корову-то нечем кормить, осень была. Мало взяла мама за машинку. А дом-то, всё сгорело, хорошо баня осталась наша.

Когда мы вернулись, жили в бане. Остальные все – в бункерах, в землянках, в окопах. У нас-то хоть худой, но отец. Рука у него всё болела, но он умел жестяные трубы, сковородки делать. Находил где-то остатки алюминиевые от самолёта и делал. Сразу написали на него наши деревенские, что он якобы предавал кого-то. Отца забрали в 45 году. Мама опять в 45-м родила. Забрали отца, но потом его реабилитировали, и маме дали пенсию. Домой он не вернулся.

Тася, сестра моя старшая, поехала в Кресты, мама записку написала, рассказала, что сын родился. Тася поехала, а он уже отправлен из Крестов. Через две недели он умер. У него признали скоротечную чахотку. Он там немножко и посидел. Мама куда только не писала. Потом ответили, что он умер на Севере в тюрьме. Где его могила, никто не знает.

Вернулись из оккупации мы осенью. Коля и Саша Грузов скорее побежали домой посмотреть, что там нас ждёт. Привезли две телеги вещей, и сказали, что вся деревня сожжена. Что делать, погрузились на эти телеги и поехали домой. А в школу мы в этом году не пошли, только на другой год. Нам уже было по 8 лет. Мы все в одном классе и учились. 1939, 1938 и 1940-й год – все в одном классе. А Коля с Тасей пошли в железнодорожную школу. Они там доучивались, а мы ходили в школу в совхоз Любань в первый класс. Потом нас перевели в двухэтажный дом в Любань. Сюда ходить было ближе. Обувь-то худая. Как вспомню, мама мне сшила муфту, шубу и варежек нашила. Она у меня хорошо шила. Какие сумки нашиты! Идём, ребятишкам всё равно надо было с горки скатиться, у моста у Белого. На своих учебниках,

В первый год у нас преподавала Галина Дмитриевна. Она потом в Сельце жила долго. У неё ребёнок был новорожденный, она в лечебнице жила, надо было её портфель донести, так как мы мимо ходили. Заходили за ней, помогали нести портфель в школу. Нянечка с ним сидела, пока она уроки в школе вела. Она нас четыре года отучила.

Потом мы в третий класс в 1948 году перешли в Радищевскую школу, она наполовину была отремонтирована. Тут нам ближе было ходить, напрямик через лес.

В интернате при школе мы не жили, оставались только ночевать. Даже сусинские, окончившие 10 классов, не жили в интернате. Мы, переходинские, ждали, пока коркинские и сусинские пройдут, чтобы они нас не наваляли в снегу. Потом, повзрослев, на танцы ходили в Коркино, смеялись между собой и говорим: «Ждём, пока вы пройдёте, чтоб нас не навалять, женихи наши». Смех, да и только.

Я закончила 7 классов в Радищево, потом пошла работать на завод. Мама только и говорила: «Не хотите учиться, на лесопилке работать будете!» А мы из Любани всем классом на лесопилке и работали. Я нисколько и не жалею. Мама боялась, что я, боевая, в аферу вляпаюсь, раньше же после войны банды всякие были.

Сестра работала на Ижорском заводе. Мама её пускала ездить туда на поездах, а меня не пускала. Я на фанерном заводе работала, зарабатывала хорошо. Там работала, пока замуж не вышла. И потом ещё 11 лет. Из семьи сейчас в живых остался только мой самый младший брат, он живёт в Москве. Родственники мои так подряд и умерли, начиная с 2002 года. 1 октября умерла свекровь, а 12-го умирает сестра.