Смотреть фотографии

Я - Павлова Анна Васильевна, 1931 года рождения. В 1941 году мне было десять лет. Мы жили в Чудово, деревня Сябренице. А в войну родители отвезли меня в деревню за 20 км Сенная Кересть; думали, что в это захолустье не придут немцы.

А они пришли в июне 1941 года. Помню, бабушка меня и своего сына, - он на 2 года меня старше, - в шкаф запрятала, чтобы немцы не нашли, закрыла нас. Они в дом не входили. В огороде все срезали, ногами потоптали, ругались сильно. Потом начали поросят резать и курам головы выворачивать. Ужас!

Потом начали вешать. Через два дома от нас виселица стояла. Это было весной 1942 года. Дедушкиного брата жену повесили, и заставили мужа вести ее на виселицу. Вот пять детей осталось. Это было весной, уже1942 год. Одна дочка у нас дома была, вторая валялась около дома. Нас не выгнали к виселице. Бабушка вообще вся красная лежала, у нее давление было.

Вот ее муж повел. Он у них в плену был; немножко мог говорить по-немецки, даже читал. А мы из окна кухне смотрели. А как было дело: тетя была очень больная, и она сходила на ведро. В туалет было не сходить. Вы простите, что я так говорю. И она решила ведро вынести, вынесла ведро , а когда пошла обратно, села на мешки с зерном. Она посидела, отдохнула и пошла. А немцы ее увидели с ведром пустым и решили, что она за зерном пришла. И все. За это и повесили. И дядя Вася повел ее, нам рукой помахал и все. Сейчас я уже переживаю иначе, а тогда страшно было.

В Сенной Керести был лагерь военнопленных . Там , высоко , на берегу реки , где парк липовый, было в старину поместье и школа была до войны. А в 1942 году весной был лагерь и много, много наших было пленных из второй армии. Я там, конечно, не была, когда их привели. Знаю, что их не кормили и воды не давали, охраняли с овчарками . Мальчишки внизу в речке во фляжки воды наберут и бросают им наверх. Но они умирали, столько их там было - жуть. Вторая армия ведь с голоду и холоду умирала. Их когда в Чудово повели, мы в окно смотрели, как их бедных вели, ведь они голодные, раненные, нам то видно; очень много и очень долго вели. Потом мужиков послали, закапывать тех, которые остались. И папа пошел туда и мамин брат. И они видели даже обглоданных покойников.

А потом , ранней весной, из болот, со стороны Мясного Бора в 1942 году наши мужики вывозили в Сенную Кересть трупы наших солдат . Возили с леса на санях и укладывали штабелями в разрушенное гумно: ряд бревен, ряд покойников. Некоторые солдаты держали винтовки: они замерзли сидя, и что эти винтовки и пять патронов, когда немцы с автоматами. Бедные наши солдатики... Мы, дети боялись и в сторону леса пойти. Несколько дней все стояло так, они лежали в яме: не жгли . Потом узнали, почему не жгли: ждали, пока ветер на лес будет, а то потом, как подожгли , как повалил черный дым. Это жутко.

Немцы потом приехали, там уже были кости. Приехали священники: двое или трое, не помню. Поставили скамейки: там офицеры сидели, солдаты стояли. Службу несли рядом с этими костями, не прямо на них, а рядом. Наши удивлялись: надо же по русским костям нести службу.

В июне 1942-го года мы ушли в деревню Рябиницо. Мама сразу заболела тифом, больше месяца лежала. Папу медсестра научила, как спасти ее, чтобы не увезли. Камни под мышку клали и, когда приходили проверять - у нее температура несильная была. Маму не увезли, зато я носила молоко ей, нас медсестра кормила. Мама лежала долго, до осени, уже скосили сено. А папу гоняли в комендатуры, дороги ремонтировать. А он больной был, но работал; дороги ремонтировал. А маму после определили в госпиталь стирать, варить для рабочих - на улице кухня была. Очистки не выбрасывали, раздавали. Иногда ходили на кухню менять молоко на совочек зерна или еще чего-нибудь. У нас корова была.

Нас семь человек жило в бане, а корова – у бани. И вот в эту баню повадился немец ходить. Приедет на машине; в машине овчарка. Принесет котелки немецкие, в полтора литра, наверное. Оставит котелки, чтоб к вечеру было два котелка молока. Мать рыдает, потому что не остается себе. И вот однажды, немец приезжает, заходит к нам, а сам в трусах или в шортах. А я его за трусы хватаю и обратно тащу: «Не надо нам котелка!». Он вышел задом через порог, и мне сапогом так хорошо дал под зад, что я вылетела на улицу. Он заругался и уехал . Но больше он не приезжал. Папа потом ругал маму, что он мог меня убить, но зато больше немец не приезжал.

В 1943 году нас повезли в Литву, к хозяину. Нас обстригли и помыли. Потом нас хотели увезти в Германию, но хозяин нас откупил, дал шпику и самогонки канистру. Наш хозяин был прекрасный! У хозяина я даже варила кашу с дыркой, такая песня была у русских сложена.

Вот я жила у литовцев, а потом меня отдельно заставляли пасти коров, а папу забрали в какое- то хозяйство выращивать на сигареты табак. Ему пришлось и нас туда же взять. Хозяин отвез нас. И мама работала на чердаке, там казармы были. Туда никого не пускали. И вот появляюсь я там. Мама говорит: «Ой, как ты сюда попала». Она думала, что я самовольно поднялась по лестнице. А я пришла с литовцем и с кладовщиком. И вот он мне в 2 наволочки насыпал крупы ячневой и мучки.

В начале 1945-го нас освободили. Пришел офицер русский, написал, что должны нам дать и ржи, и муки. Когда мы уже жили в квартире, нас взяли в подсобное хозяйство при железной дороге, а потом свое хозяйство завели.

С 1946 по 1949 год в России голодали. У меня и дедушки карточки не было, папы уже не было, похоронили его тогда уже. Одна мама. Перекапывали мороженую картошку, мололи, лепешки пекли. Плохо было, а потом появился хлеб коммерческий что ли. Тогда можно было очередь отстоять и купить. Так это уже 1949 год был.

Когда в подсобном доме жили, такой хороший директор был. У него окна выходили на поле, а мы ходили зерно ножницами стричь. Он ведь видел, но молчал, не выдавал.