Смотреть фотографии 

Я - Шведенкова Галина Ильинична, 1942 года рождения. Моя мама – Шведенкова Ольга Ивановна, 1916 года рождения, а отец - Шведенков Илья Васильевич, 1913 года рождения. Мама - учитель младших классов, папа - агроном.

До 1941 года жили в Пскове. Мама работала в школе, а папа работал в управлении сельского хозяйства. И в июне 1941 года поехали в отпуск в Калининскую область Вышневолоцкого района и через несколько дней началась война. Мама была же учительница и у нее был большой отпуск. Папа уехал на велосипеде в районный центр. Псков уже бомбили. И папа поехал в Москву из Вышнего Волочка. А мама осталась. У мамы было двое детей: Тамара - 1939 года рождения и Юра - 1940 года рождения. Так они там и остались.

Папа сразу же из Москвы попал во второй белорусский фронт. Принимал участие в Курской дуге, освобождал Белгорад, а остальной весь его путь уже по медалям можно проследить: освобождение Варшавы, Берлина и 9 мая он уже был в Берлине. Рассказывал, что 9 мая 1945 г, когда подписали акт или пакт о перемирии, а это было ночью, все узнали и начали палить. Столько людей погибло: от радости стреляли кто куда, порядка не было.

А потом, уже в марте 1942 года я родилась в Калининской области во время войны. Мам, у когда война началась, как все взрослое население, отправляли на лесозаготовки. И маму в том числе. А меня мама оставляла с трехлетней Тамарой в няньках. Немцев у нас не было. Немцы дошли до Бологое и по старой дороге пошли на Москву и Калинин и наша деревня осталась в стороне. Немцев у нас не было.

А в 1941 -1942 годах очень сильно бомбили, потому что в пяти км от нашей деревни был аэродром. И конечно, в эти первые годы войны было очень сложно его защищать и немцы его все бомбили. А немцев у нас не было. Также оставался колхоз. Дедушка уже был старым - он работал в колхозе. А всех молодых отправляли на лесозаготовки.

Видимо, деревня не была в блокаде. Видимо, был организован выезд леса куда то, раз готовили лес. Потому что и почта приходила тогда. Ну меня оставляли маленькую с Тамарой, которой три года. Мама говорила, что таких детей как я, можно было десять вырастить. Я вообще не плакала. Вот она рассказывала: придет вечером, меня возьмет на руки а у меня опрелость - одно мясо было. А потом мама написала письмо Сталину.

Она не кормила. Она оставляла кусок хлеба и заворачивала в тряпку, как в дремучее время, а потом кормила, когда приходила. То есть утром, а потом только вечером.

Мама говорила, что я глаза как открою, так сунуть надо было хлеб в рот и все. И еще Юрка был - 1,5 года.

Никто не за кем не ухаживал. За мной только ухаживали, а остальные сами за собой. Бабушка работала в колхозе, дедушка работал тоже, и все работал день и ночь. А когда начинали бомбить, деревня находилась очень близко к лесу, все бежали прятаться в лес. Ну а потом перестали бегать. Мама уведет в канаву, шубой покроет и все. Но немцев ждали, уже и бабушка рассказывала , думали, что придут. Колхоз был маленький, но все равно было зерно. Выращивали гречиху. И все это опускали, прятали в озере. Голубые озера были. Первый слой намокнет, а дальше сохраняется зерно. Скот не угоняли и было молоко в деревне, деревня не голодала. Я не хочу сказать, что жили особенно, не было продуктов переработанных, а вот натуральные были: крупа, греча, зерно. В 1941 году успели убрать урожай и считается, что жили хорошо. Не голодали.

В основном воспоминания у Тамары. Она рассказывала, что когда мы маленькие были, но я уже побольше, мама варила нам кашу. Три кружки было каши: желтая, коричневая и в пятнышках. Вот три кружки. Молоко ведь было, гречу насыпали, в печку ставили и мама уходила на работу. Мы просыпались, заслонку печки открывали и доставали эту кашу, а сверху пенка была, и Томка все пенки съедала. Мне не доставалось пенок, они съедят, а меня били, чтобы молчала. В Калининской сеяли жмых, мы его ели.

А потом мама написала письмо Сталину, что ее посылают на лесозаготовки. И письмо пришло ответ, но конечно не от Сталина.

И маму освободили от лесозаготовок. И она уже работала в деревне, потом в колхозе, а потом перешла на почту. Мама, работала почтальоном. Она говорила, что носила месяцами похоронки - не могла отдать, а письма одни похоронки, писали мало же, Нет, она отдаст потом, но не сразу, сначала сама выстрадает. Это легко сейчас говорить, это было очень сложно. И так мы жили до конца войны. Немцы так и не пришли и так мы жили до конца войны.

А потом уже в ноябре 1945 года мы поехали в Германию, папу оставили служить в Германии после войны и многие жены с детьми поехали туда.

Он был майором. Еще не было ГДР. В 1945 году только поделили ту часть, которая относилась с СССР. Там же все поделили и Берлин тоже. Ну что он делал не знаю. Работал в армии. Нас привезли на поезде. Он шел Москва - Брест – Берлин.

Тамара говорит, что зрелище было страшное: одно пепелище, Белоруссии когда ехали. Это 1945 год. Приехали мы в Берлин. Нас встречал папа, он меня тогда первый раз увидел за три года. Ну, нас трое и все мы очень похожи на отца. И когда приехали, все говорили: приехала семья Шведенковых, все были похожи.

Ну и нас повезли показать Берлин, он был весь разрушен, а арка Бранденбургских ворот была целая. Тамара рассказывала, что видела эти ворота – они были целые.

А потом поехали на место жительства. мы жили на недалеко от Макдебурга. Там было поселение, нас поселили в двухэтажном доме.

Большая была семья у немцев. Были отец, жена, их сын, невестка и маленький мальчик месяца 3-4. Отец и сын - воевали, потому что мама говорила, что видела пиджак и на нем написано «Киевская швейная фабрика». Они воевали. Но относились к нам они хорошо. Маму ревновали очень к маленькому Клаусу. Так звали малыша, невестку звали Хильда. И мама ей говорила: «Давай, я его буду мыть, как у нас в России». В Германии моют не так - губочкой потирают. А мама сажала его в таз, и малыш плескался и хохотал. А мы не могли понять, как она может его любить? Мы его очень не любили.

И потом случилась трагедия – этот мальчишка в 9 месяцев подавился соской и умер. Мама так плакала, а мы не могли маме простить, что она так хорошо к нему относилась.

Комната, где мы жили, окнами выходила на кладбище. Немецкое лютеранское наверное кладбище. Меня поражала, красота кладбища. Ровные ряды поражали, памятники и очень много цветов. А я то в деревне жила, и вот такой красоты не видела. И я все время смотрела в это окно. Меня завораживала эта красота. Причем еще поразило то, что когда Клаус умер, к нам приходил священник и до обеда читал молитву, а потом это же было и на кладбище.

В Германии много было офицерских семей и мы все дружили. И надо сказать, что мы дружили и с немецкими ребятами. Потому что, иначе, где бы я научилась по немецки говорить. Дома с нами жил постоянно ординарец. Видимо, представлен был или для помощи, или следил, но он был постоянно с нами, Его Василий звали. Он, наверное, охранял нас, постоянно с нами был, помогал маме по хозяйству.

Хотя по чину, он должен был быть постоянно с отцом. Ну, я не знаю. Я помню, что этот Василий очень хорошо играл на гармошке, а мы сидели пели: «Эх сторонка, сторонка родная солдатскому сердце мила!» Дальше не помню. Было всего три фильма, которые привозили в Германию: «Кощей Бессмертный», «Тахир», «Зухра». Меня не брали туда, была маленькая. Тамара с Юркой ходили, а меня не пускали в клуб..

Немец старший подарил брату Юрке цветные карандаши. Мы этого не видели, а Юрка с детства рисовал начать, у нас в семье художники есть. Он нарисовал Кремль и подарил немцу. Не знаю, как немец отреагировал.

А еще мы ходили в магазин. Одноэтажное длинное такое здание было. Какие-то деньги давали, и покупали игрушки. Игрушки были такие бумажные и нам с Юркой таких игрушек хватало на один день,. Вот берешь, разворачиваешь, а потом это все разрывали и на следующий раз опять ходили. И еще были крупные игрушки типа наших мягких, но они были обтянуты гладкой резиной. Вечером я играла, а Юрка разрезал, смотрел, что внутри, а внутри были опилки или стружка. Юрка был хулиганистый.

Мама покупала, наверное, нас жалела, потому что три года мы ничего не видели.

Ну немцы не плохо жили. Вот тут книгу читала, что немцы голодали, что русские все у них отобрали. Это не правда. Жили не плохо и даже в то время в 1945 году на Рождество нас угостили шоколадным зайцем. Я его увидела только в 80 х годах, в Москве когда была. А нас уже угостили. Это я помню.

Днем мы бегали, играли вместе с немцами, скучали по деревне, и просились в Россию, Тамаре уже исполнилось 7 лет, ее отдали в школу, школа была интернатом, учителя русские, а ухаживала немки.

Она там и жила, в интернате, Тома была непослушная. Забралась на дерево, посмотреть далеко ли до России. Солдаты приезжали ее снимать. А мы с Юркой вообще убежали из дома и заблудились в кукурузном поле. Полк солдат нас искал, и потом привезли домой.

Жили очень мирно и дружно. Надо сказать, никто не обижал нас. Может со временем притупилось , ну, наверное все таки мы их не любили. Мы все жили рядом. Командиром полка был Скрылев. Он погиб в 1946 году, в марте. Подстроено была автокатастрофа.

Говорили, что американцы, потому что мы им очень мешали. Короче говоря, они не очень были довольны тем, что были советские войска в Германии и вот так вредили. И вот подстроили так, что он погиб. И вот когда разбился Скрылев, мы ходили прощаться в клуб. Я запомнила этот запах хвои, гроб не видела, и все плакали, мы были потрясены, это осталось в памяти. И из руководства еще погибли офицеры. И тогда 49 полк расформировали.

Я так слышала, что видимо было предательство. И чтобы оградить их, решили перевести на Дальний Восток. Папа после ранения подал в отставку это в 1946 году и мы вернулись

к зиме.

Тамара рассказывала, когда возвращались обратно с Германии, то на станциях подходили люди, которые там жили и предлагали продукты, одежду. Ну как только переехали границу России, стали подходить голодные дети, чумазые и просили хлеба. Как только двери открывались, подбегали и просили. Русские жили очень бедно. Я еще запомнила, когда ехали из Польши, тоже потрясение было - нас обстреляли. У нас нары были, и нам быстрее велели лечь на пол. Поезд резко затормозил и Тома упала на печку буржуйку, все обожгла и до сих пор у нее шрамы. Поляки вообще не понятные, они и с нами и против нас. И вот если коротко, вчера мы говорили с Томой: немцы после войны жили не плохо, по сравнению с русскими. У нас не было ничего, ни жилья, ни еды, ничего. А они неплохо жили.

Мы вернулись в Москву. Папа не поехал на Дальний восток. Ему нужно было лечиться. Его послали на работу в Калининский район, начальником сельского хозяйства. Он очень сильно болел и его послали лечиться в госпиталь в Ленинград.

Подлечился и нас послали в Никольское. В Никольском он был директором совхоза Дружное. А мы были в Козлово и пошли в школу. Я пошла в первый класс, Тамара в четвертый класс, а Юрка в третий класс. Мы все трое в разные школы ходили - я в Карельскую школу. В первый день пошла, а на второй нет. Я ничего не понимаю по карельски, а учительница карелка и разговаривает на карельском. Почему так - я не знаю! А в сентябре 1949 года мы уже сюда приехали.

И вот здесь уже и жили, вот у меня фотография первый класс. Когда мы приехали сюда из Козлово, мама нас повезла одевать в город. А я же росла, и все время в обносках, книжки мне доставались после Юрки, а Юрка рисовал, и вот они были жутко разрисованы .В одежде сначала Тамара ходила, потом Юрка, потом я. У меня была шуба - так ни одной волосинки не было - вся гладкая.

И вот она нас повезли одеваться. Нам всем купили новое пальто, форму школьную, платья такие коричневые, Юрки тоже купили одежду красивую. И что меня поразило, я наверное люблю очень яркие вещи. Мне понравились голубые панталончики. И так мне понравились, что я на фотографии сижу, чтобы даже они чуть- чуть торчали.

Школу мы и закончили тут. Тамара закончила школу, поступила в педиатрический институт. Она детский врач. Юрка закончил технический институт, а я закончила холодильный институт, технолог молочной промышленности.

Послевоенное Никольское - это была большая деревня, большой поселок, очень бедное. Дома все были заселены. Кого-то пускали жить, все теснились, всех пускали, все были добрые и чему- то радовались. Если сделали например винегрет, то все соседи знали, и все вместе ели. Потом в 1951 году мы купили вот этот двухэтажный дом, в котором и сейчас есть, очень старый дом. После войны остался. В нем жили немцы, на первом этаже аптека, на втором ресторан.

Во время войны, за домом были траншеи, воронки и мы значит огород копали . Что только не возили, какой мусор, кругом только глина, а мы собирали патроны, осколки и сдавали. Рядом с нами был дом и был такой Порфирий. Он покупал это все. Мы снесем, а он нам даст 20 копеек. Мы ириски покупали, а нужно было собирать эти патроны, потому что земля была вся усыпана.

А потом уже когда кончалась занятия, нас мама отправляли в Калининский район к бабушке, потому что на речка в Никольском было очень много мин и дети подрывались. А учитывая, что Юрка озорной был и ему было дело до всего, она нас отправляла.

Так как аптека была на первом этаже, там валялись медикаменты и видимо были тонкие красные трубочки, видимо нитроглицирин. Мы кидали их в костер, было интересно. Мама нас ругала, но все равно было очень интересно. Мы и до сих пор находим и патроны, и русские и немецкие, потому что здесь были страшные бои.

Папа не любил об войне говорить. Он писал стихи и песня у него есть, стихи очень от сердца. Может и не литературные, он же был артиллерист и у него была песня называлась Батареец:

… Артиллеристы , батарейцы

Выше головы гвардейцы

Наши имя бог войны

Выши головы бойцы.

Писал много и тетрадки были. Все писал, но понимаете, критики, конечно скажут, что литературного не много, здесь более душевное, выстраданное. О войне мало говорил. И мы потом уже с Тамарой говорили, что интересно, папа работал директором, а бани у нас не было. Неужели баню он не мог построить, не мог ведь. Так и дом был не отремонтирован, ничего же не было. А потом он был коммунистом, до самых костей так верил коммунистической партии. Он не говорил за Родину, за Сталина. Но верил, и мы так были воспитаны.

Когда мы переехали, папа пошел работать директором, мама не работал. Она пошла на работу, когда я закончила 10- й класс в 1959 году. Трое детей -куда работать. Держала скот, ходила в школу, была депутатом, была в родительском комитете, очень добрая, честная была. Когда в Никольское приехали, карточек уже не было, но за хлебом ходили в магазин. Покупали не буханками, а там 2-3 кг, и всегда довесок. Любили ходить, на Соколе пекли хлеб, но белый был редко

А потом, в 1959 году мама пошла на работу на Сокол, пенсию зарабатывать. Стаж довоенный потерялся, но в школу больше не пошла.

Мама родилась в Сестрорецке. Дедушка сам сестрорецкий. Ее отец работал мастером на инструментальном заводе, а бабушка была экономкой у генерала в Петербурге. Их фамилия – Смоленские. Дом был генеральский, там, где сейчас ресторан Москва. Бабушку еще маленький девочкой с Калининской области привезли и вот она была экономкой. Бабушка, можно сказать, с детства воспитывались в дворянской семье и за всю свою жизнь не послала ни к черту никуда, никогда ее не видели не причесанной. Была аккуратной очень и так же была воспитана наша мама. А вот уже младшая Альбина уже другая была, день и ночь, воспитывалась по-другому.

А когда началась революция, мама же родилась в 1916 году, они вернулись в Калинискую область. Дедушка из Смоленска, и фамилия Смоленский. Они поехали сначала с бабушкой в Смоленскую область, но дело все в том, что приехали в дом, а бабушка говорила, что там даже полов не было, у них земляные полы.

А бабушка привыкла жить в комфорте у генерала. Дед был очень красивый. Бабушка не сказать, что была красивая, у нее было воспитание. Ну дед уж очень любил женщин, и бабушка, конечно, страдала от этого. А мама и по жизни и в детстве очень красивой женщиной была.

Потом мама закончила ФЗУ инструментальный, а потом попала в театральный кружок. Мама очень хорошо пела и была руководителем хора еще до войны в Сестрорецке. И ее исключили из комсомола, за то, что она серьги одела. Ну, мама у меня очень женщина такая, она поняла, что это не справедливо. И поехала к Кирову, была у него, попала, и ее восстановили.

Строго раньше было. Даже после войны нам не разрешали в капроновых чулках на танцы ходить. Ходили в простых чулках и в платье. Приветствовали, если на танцы ходили в школьной форме. Нежелательно было, не дай бог оденешь капроновые чулки. На танцы ходили и мама следила. А Томка постарше. Вот она уйдет к Гале Кутузовой, а ей должны принести одежду. Мама ее не пускала, потом Томка приходила, я должна была ей тихонько дверь открыть. Колготок же не было, чулки они такие были гладкие, тонкие. Очень красивые и приятно на ноге.

И потом в 9 - ом классе я поправилась, а была я худая, и мы поехали и купили мне туфли. Это туфли были парусиновые на каблучке. Я была так счастлива ходить в школу. Уже была тогда сменка. А в 10 классе на перемене песни были, и мы танцевали на большой перемене. Мы вместе с мальчиками учились. Ну переростки все, которые были в первом классе, они все до седьмого класса, доучились и ушли работать. И так многие делали, нужно было работать, зарплаты были маленькие, да и купить нечего было.

Папа работал все- таки директором. И потом, было питание, подсобное хозяйство же было все-таки. Скот же был и молоко, гуси, куры, теленок. Ну, это мы могли.

Очень бедно жили семьи, где не было отца. Ребят много и тяжело. Нам в этом плане повезло. Папа был инвалидом. Когда сюда приехали, ему сделали операцию удали 2/3 желудка. Он пошел на инвалидность, но продолжал в совхозе работать. Так прожил он до 78 лет. Он был сам по себе, очень замкнутый. Да мы и не хотели про войну слушать. Мы не хотели. Хотели о хорошем, песни все знали.

Мы радовались другому: платью, празднику, всегда хотелось чего-то нового. Красивого хотелось, и радовались всему: праздникам.1 мая, 7 мая. Готовились к праздникам. Кто не пойдет на демонстрацию, с института выгонят еще на первом курсе.

Любили радоваться и умели. И даже сейчас, когда мы собираемся, мы можем и песню спеть, умеем праздновать.